Краткое содержание пелевин чапаев и пустота по частям точный пересказ сюжета за 5 минут

Чапаев и Пустота, сюжет, мнения критиков, издания, экранизации, дополнительные факты

Краткое содержание Пелевин Чапаев и Пустота по частям точный пересказ сюжета за 5 минут

Название Чапаев и Пустота
Жанр роман
Автор Виктор Пелевин
Язык оригинала русский
Отдельное издание 1996
Издательство Вагриус

«Чапа́ев и Пустота́» — роман Виктора Пелевина, написанный в 1996 году. Сам автор характеризует свою работу как «Первое произведение в мировой литературе, действие которого происходит в абсолютной пустоте». В 1997 году роман был включён в список претендентов на Малую Букеровскую премию.

Сюжет

Действие романа охватывает два периода — Россия 1918—1919 годов и середины 1990-х. Центральный план повествования — взаимоотношения Василия Чапаева и поэта-декадента Петра Пустоты (впоследствии сам автор признался, что совмещение таких «несовместимых» личностей стало одной из главных задач, поставленных перед ним).

Второстепенные планы — линия Сердюка, втянутого в войну японских кланов Тайра и Минамото и предпринявшего впоследствии попытку самоубийства; а также линия Марии и Арнольда Шварценеггера. В символическом плане обе линии соответствуют возможному будущему России — так называемому «алхимическому браку» с Востоком (в реальности Сердюка) или с Западом (реальность Марии).

Последняя, четвёртая, линия символизирует логику сверхчеловека в лице бандита Володина. Все четверо — Пётр Пустота, Сердюк, Мария и Володин пребывают в психиатрической лечебнице, где проходят курс реабилитации по методу Тимура Тимуровича Канашникова.

В начале повествования Тимур Тимурович объясняет только что прибывшему Пустоте, что его методика реабилитации заключается в «совместном галлюцинаторном опыте» — четверо больных, находясь в одной палате, объединены единой целью выздоровления.

Важным «надсюжетным» персонажем выступает Григорий Котовский, которому отводится роль «демиурга». Согласно мифологии романа, именно на нём лежит ответственность за судьбу современной России; ближе к финалу в диалоге с водителем Пётр Пустота говорит о «злоупотреблении Котовского кокаином», и очевидных последствиях этого пристрастия.

Сам Пустота полагал, что реален мир революционной России, а психбольница — лишь сны его воображения, однако Чапаев (представленный в романе как бодхисаттва и постепенно становящийся буддийским учителем Пустоты) пытается убедить Петра, что нереальны оба мира. Роман построен как череда «вставных историй», вращающихся вокруг центрального сюжета: пути Петра Пустоты к неожиданному просветлению (сатори), добиться которого ему помогает Чапаев.

Мнения критиков

начало цитатыРоман бесподобен, с какой бы страницы вы ни начали чтение. Одни лишь диалоги способны стать предметом (по)читательского культа.

Именно поэтому проза Пелевина предназначена для постоянного читателя. В ней содержится и яд и противоядие. Его книги — это курс лечения, терапия сознания.

Это четыре стихии, собранные вместе, концентрированная энергия, не дающая расслабиться ни на миг.

начало цитатыВ результате в первых рядах культурной портретной галереи СМИ оказываются самые безопасные:

Издания

  • Виктор Пелевин., Вагриус
  • Виктор Пелевин., Вагриус
  • Виктор Пелевин., Вагриус
  • 1996 — Виктор Пелевин., М., Вагриус, 1996
  • 1998 — Виктор Пелевин., Вагриус, 1998
  • 1999 — Виктор Пелевин., Вагриус, 1999
  • 1999 — Виктор Пелевин., Вагриус, 1999
  • 2000 — Виктор Пелевин., Вагриус, 2000
  • 2001 — Victor Pelevin., Penguin Books, 2001
  • 2003 — Виктор Пелевин., Вагриус, 2003
  • 2003 — Виктор Пелевин., Вагриус, 2003
  • 2003 — Виктор Пелевин., Вагриус, АСТ, 2003
  • 2003 — Виктор Пелевин., Вагриус, 2003
  • 2003 — Виктор Пелевин., Вагриус, 2003
  • 2003 — Viktor Pelevin., Cankarjeva založba, 2003, Любляна, Словения переводчик: Борут Крашевец
  • 2004 — Виктор Пелевин., Вагриус, 2004
  • 2004 — Виктор Пелевин., Вагриус, 2004
  • 2004 — Виктор Пелевин., Вагриус, 2004
  • 2004 — Виктор Пелевин., Эксмо, 2004
  • 2004 — Виктор Пелевин., Вагриус, 2004
  • 2006 — Виктор Пелевин., Союз, 2006
  • 2006 — Виктор Пелевин., Союз, 2006
  • 2007 — Виктор Пелевин., Эксмо, 2007
  • 2009 — Виктор Пелевин., Эксмо, 2009

Экранизации

  • «Buddha's Little Finger» (Германия)

Дополнительные факты

  • В 2001 году «Чапаев и Пустота» (в английском переводе, под заголовком «The Clay Machine-Gun» (Глиняный пулемёт) вышел в финал Дублинской литературной премии.
  • Книга упоминается на уроках литературы 11 класса белорусской средней школы в качестве примера «постмодернистского пласта современной литературы»2012
  • Уже 12 лет существует театральная постановка «Чапаев и Пустота» режиссёра Павла Урсула с Михаилом Ефремовым, Михаилом Полицеймако, Михаилом Крыловым и Павлом Сборщиковым в главных ролях.
  • Александр Солженицын и Александр Сокуров отрицательно отозвались о романе в рамках беседы о русской литературе в картине «Беседы с Солженицыным».
  • В 2013 г. вышла интерактивная версия романа для iPad, выпущенная интернет-компанией Enaza в сотрудничестве с автором.

Источник: http://www.cultin.ru/books-chapaev-i-pustota

Рецензии на книгу Чапаев и Пустота

Дураки мудрецом почитают меня.Видит Бог: я не тот, кем считают меня.О себе и о мире я знаю не большеТех глупцов, что усердно читают меня.

О.Хайям

Не знаю, почему раньше не читала Пелевина? Просматривая восторженные или негативные рецензии, никогда не возникало желания тут же взяться за его книги. То ли недостаточно хвалили, то ли не особо эмоционально ругали, чтобы все бросить и туда — к цукебринам, насекомым, t и generation п.

И вот #флешмоб_Пелевин. Когда, если не сейчас? Поехали!….Первое препятствие — на тех сайтах, где я читаю книги «автор закрыл доступ». Ладно, нашлось одно открытое место. Читаю. Дохожу до середины и снова-здорово — «автор закрыл…». Последний приют — сайт Самого….

Решила добавить цитату — «нельзя у нас копировать текст, давайте сделаем вид, что ничего не произошло»!!! А давайте сделаем вид, что я эту книгу не читала и об авторе ничего не слышала. Потому что, если верить Пелевину, то вокруг меня — пустота. А сама я — нигде. Все-все вокруг — это мое воображение.

«Нет ничего. И даже этого «нет» тоже нет.»

Вот об этом вся книга. А раз уж все воображаемое, то можно любой бред выдать за мои собственные фантазии. @meligan — описывал книги Пелевина, как винегрет. Мне лично попались только объедки от вполне годных блюд, смешанных в помойном ведре этой книги.

Чапаев, в бархатном пиджаке, пьет шампанское, слушает Шаляпина (не постоянно, но все-таки) и несет свет (или мрак) философии в и без того непростое душевное здоровье Петьки.

Петька — поэт , отбросивший «тайную свободу русского интеллигента» и теперь хихикающий открыто — с браунингом в руках.

Анна — пулеметчица и просто красавица(в Петькином понимании, конечно), которая готова простить мужчине многое, кроме разве что запаха лука изо рта.

Читайте также:  Краткое содержание набоков аня в стране чудес точный пересказ сюжета за 5 минут

Очень Петька в нее влюблен. Но по-мужски неоригинален — Все. Бабы.Суки. Прозвучало не один раз вперемешку с глубоко засевшим интеллигентским «достоин-недостоин, снизошла или милосердна»…

Удивил японец. С одной стороны — соблюдает японский этикет приема гостей, заставляя их снимать обувь и носки. А с другой — бросается пожимать гостям руки и по-русски предлагает сразу выпить водки.

Бедного Петьку мотает из 1919 года в 90-е. Вроде бы только с Чапаевым на броневике ехал, и тут раз — уже в дурдоме. Участвует в коллективно-оздоровительном бреде. Сознание у него «сразупослереволюционное», но вполне укладывается и на мотив 90-х.

Гипсовый бюст Аристотеля, обрушивается на больную Петькину голову всей силой философской пустоты.

Героев много, но каждый щедро полит соусом писательской фантазии.

touch Анка — авторский каламбур должен был мне понравиться. Но не случилось….
Не удержался автор и от пошлых анекдотов о Чапаеве.

Стиль автора — того качества, от которого я бываю в восторге. Только сюр в книге бьет, как душ Шарко. Пользы после первого сеанса не видать, а синяки — по всему телу. К тому же, наверное, мощная струя абсурда попала мне в голову. И раздавшийся в ответ пустой звон, мешает мне примкнуть к тем, кто считает Пелевина гением.

Конечно, можно сказать, что он писатель «не для всех», что надо разбираться и в философии, и в грибах, чтобы понять все, что хотел сказать автор и близоруко не проглядеть мало кому заметную Внутреннюю Монголию.
И вот все эти знания, вся эрудиция должны пригодиться, чтобы понять давным-давно озвученную О.

Хайямом мысль(без пафоса и сильнодействующих средств) :

Все, что в мире нам радует взоры, — ничто.Все стремления наши и споры — ничто,Все вершины Земли, все просторы — ничто.

Все, что мы волочем в свои норы, — ничто.

Больше за Пелевина не возьмусь! Буду читать Хайяма. Кратко, понятно, вечно. Без устаревшей современной шелухи (вроде Шварценеггера в малиновом пиджаке и Просто Марии).
Доступен на любом сайте.

Источник: http://readly.ru/book/53727/reviews/

Виктор Олегович Пелевин. Чапаев и Пустота

Одна из фундаментальных вещей Пелевина построена вокруг одного из самых фундаментальных психологических образов, вокруг архетипа квадрицы. В одной палате психиатрической больницы лежат четверо больных. Каждый поочередно рассказывает свою историю или, точнее, не историю, а описывает свой мир.

В одном из миров соответствующий персонаж вступает в алхимический брак с Западом (психический больной Просто Мария — с Шварценегером). В другом — в алхимический брак с Востоком (Сердюк — с японцем Кавибатой).

Один из миров — это мир главного героя, Петра Пустоты, который вместе с Василием Ивановичем Чапаевым и с Анной воюет на Восточном фронте (центральный мир повествования).

Четвертый мир (рассказчик — свихнувшийся бандит Володин) сам распадается на четыре составляющие части личности рассказчика: внутренний подсудимый, внутренний прокурор, внутренний адвокат и «тот, кто от вечного кайфа прется». Повторная четверица как бы усиливает центральную символику произведения для тех читателей, которые не поняли её из символической фигуры четырех больных в одной палате.

Архетип четверицы, несмотря на формальную простоту сюжета (сумасшедший выписывается из больницы, потому что переживает прозрение, хотя и не то, на которое рассчитывал врач, а именно: больной приходит к выводу, что этот мир иллюзорен), придает произведению глубину, многоплановость.

В тексте обильно представлена и символика, так сказать, второго ряда. Например, фрагмент: «Мы оказались на идущей в гору грунтовой дороге.

С левого её края начинался пологий обрыв, а справа вставала выветрившаяся каменная стена удивительно красивого бледно-лилового оттенка», — представляет собой цепь символов, являющихся в сновидениях, которые называют великими сновидениями.

Обрыв слева тут означает бессознательное человека, каменная гора справа — это сознание. Подъем символизирует сложность погружения в бессознательное (мешает сознание).

Конечно, Пелевин сам не придумывает всю философскую подоплеку своего произведения. Это же художественный текст. Явным заимствованием являются манипуляции барона Юнгерна с Петькой; они удивительно точно повторяют ритуалы Дона Хуана, учителя Карлоса Кастанеды.

В качестве параллельного сюжета повествования Пелевин намеренно берет жизнь и мысли Василия Ивановича Чапаева.

Тут автор совмещает простоту затертых до дыр народной молвой анекдотических образов с философской глубиной и задушевностью бесед этих же персонажей книги.

Это противопоставление подготавливает читателя к восприятию основного конфликта произведения, конфликта между реальностью и представлением о ней. Существует ли реально этот мир? Он не более реален, чем тот Василий Иванович, который живет в анекдотах.

Если Айвазовский расписывается на обломке мачты, болтающейся среди волн, то у Пелевина мы встречаем своеобразную подпись, описание стиля писательской работы.

В сцене знакомства Петра Пустоты со своей медицинской картой автор по сути дела говорит не о персонаже повествования, а о себе самом, что «его мысль, «как бы вгрызаясь, углубляется в сущность того или иного явления».

Благодаря такой особенности своего мышления в состоянии «анализировать каждый задаваемый вопрос, каждое слово, каждую букву, раскладывая их по косточкам».

В книге «Чапаев и Пустота» есть немало любопытных и нравоучительных мест.

Мне больше всего запомнилась как бы рекомендация автора, как литератору вести себя с некоторыми критиками: «Будучи вынужден по роду своих занятий встречаться со множеством тяжелых идиотов из литературных кругов, я развил в себе способность участвовать в их беседах, не особо вдумываясь в то, о чем идет речь, но свободно жонглируя нелепыми словами…»

Источник: http://MirZnanii.com/a/124294/viktor-olegovich-pelevin-chapaev-i-pustota

Литературная критика

Название романа сродни человеческому имени и, по о. Флоренскому, может либо возвышать по своей сути, либо, в случае разрыва между заданным и реализуемым смыслом, становится причиной раздвоенности. Название романа В. Пелевина концептуально.

Оно именует происходящее действие, и в таком качестве включается в ряд «концептуальных» названий: «Отцы и дети», «Преступление и наказание», «Война и мир».

Разница в том, что вместо имен нарицательных Пелевин использует имена собственные, тем самым встраивая своих героев в иной ряд: «Тарас Бульба», «Обломов», «Анна Каренина». Уже в этом проявляется вполне буддийская логика: «А не есть А. Это и называют А».

Чапаев есть фамилия (единичное) и в то же время есть понятие (общее): «Чапаев есть личность и Чапаев есть миф». Отсюда: личность есть миф, но поскольку миф не есть личность, то «Чапаев не есть Чапаев. Это и называют Чапаев».

Пустота есть фамилия (личность поэта-комиссара) – и пустота есть понятие, отсюда: фамилия есть понятие; отсюда: фамилия есть обозначение общего (по Ж. Деррида, имя исторического деятеля может «выступать метонимией» логоцентрических понятий), отсюда: общее (в нашем случае – Пустота) есть обозначение личности, т.е. личность есть пустота, т.е. «личность не есть личность. Это

Читайте также:  Краткое содержание успенский 25 профессий маши филипенко точный пересказ сюжета за 5 минут

https://www.youtube.com/watch?v=0yjLjLuKh9A

и называют личностью».

Таким образом, имена героев обретают метафизический статус: они значат больше, чем обозначают. Перед нами яркий пример общей тенденции в современной прозе – деперсонализации героев.

Героями становятся определенные рациональные/иррациональные сгустки авторской воли (поэтому столь часты обращения к Ницше, Фрейду, Юнгу не только в романе Пелевина, но и в других современных «текстах»).

Современный герой есть бегство от героя, отсюда столь яркое обезличивание – персонажи современной прозы напоминают в лучшем случае восковых двойников «реальных» персонажей XIX века. Если В. Розанов уже героев Н.

Гоголя называет восковыми фигурами, то нынче перед нами разворачивается возведенная в квадрат платоновская метафора: тени на стенах пещеры отбрасывают тени на сознание тех, кто спит в пещере. Привычный нам герой русского романа – с четко описанной физической оболочкой, личностным набором движений и жестов и индивидуальной внутренней жизнью (в пределе возведенной М.

Бахтиным к воплотившимся в тела героев Достоевского идеям) – растворяется в пространстве вне- и безличностного мира. Если герой прошлого есть интенциональная уплотненность в сфере идеального представления автора о самом себе, то герой нынешний есть беглец от своего Я к другому, где другое – совсем не обязательно личность. Это может быть как некое деяние-состояние («автоматическое письмо» сюрреалистов или «метафизика мгновения» Г. Башляра), так и размышление-игра (рациональные конструкты Х. Борхеса, иррациональные – Х. Кортасара, или многоуровневая

символика жизни-как-игры в романах У. Эко и М. Павича).

Не случайно герой Пелевина – Петр Пустота – признается лечащему врачу: «Моя история с самого детства – это рассказ о том, как я бегу от людей».

Не случайно жизнь для него – «бездарный спектакль», а его «главная проблема – как избавиться от всех этих мыслей и чувств самому, оставив свой так называемый внутренний мир на какой-нибудь помойке».

И это не продукт «модного в последние годы критического солипсизма», о чем честно предупреждает во вступительном слове Урган Джамбо Тулку VII – одна из масок автора.

Подобный персонаж втягивает нас именно в атмосферу спектакля (сцена присутствует в первой и последней главах романа), тем более, что уже в первом абзаце Урган Тулку предупреждает об упущенном жанровом определении – «особый взлет свободной мысли». Предупреждение это ложно: «жанровое определение» фигурирует в тексте романа еще дважды – в истории болезни П. Пустоты, где оно приписывается самому больному, и в диалоге Пустоты с бароном Юнгерном (барон – современный коллега

Воланда, заведующий «одним из филиалов загробной жизни»).

Обыгрывая в романе известные культурные сюжеты, Пелевин создает их довольно остроумные варианты: известный сон Чжуан-цзы в пересказе Чапаева звучит примерно так – китайскому коммунисту Цзе Чжуану снится, что он бабочка, занимающаяся революционной работой, за что его/ее ловят в Монголии и ставят к стенке. Удачна в устах Чапаева интерпретация кантовского афоризма: «Что меня всегда поражало, так это звездное небо под ногами и Иммануил Кант внутри

нас».

Чужие идеи, приемы, темы становятся своеобразными интеллектуальными костылями – без них основная идея романа превращается в описание того, как Художник (=поэт Петр Пустота) недоволен окружающим миром (= «новорусский период» современной отечественной жизни) и бежит от фантома первоначального накопления капитала в созданный своим воображением мир (= «Внутренняя Монголия», что, по определению барона Юнгерна, главного специалиста в потусторонних делах, означает «место, откуда приходит помощь» и, одновременно, место «внутри

того, кто видит пустоту», т.е. просветленного).

Пустота (санскр. «шуньята») – одно из основных понятий буддизма. Древнейший комментатор проповедей Будды, Нагарджуна, истолковывая знаменитую «Алмазную сутру» («Ваджраччхедика-Праджняпарамита-сутра») приводит «18 способов описания пустоты». Современный буддолог Д. Дандарон сводит их к 4-м основным «шуньятам».

Броневик Чапаева, на котором Пустота совершает побег в пустоту, не случайно имеет щели, похожие на «полузакрытые глаза Будды». И сам побег есть вариации на тему буддийского «освобождения» от мира страданий.

Только отказавшись от своего «иллюзорного» Я и веры в реальность окружающего мира, через «просветление» как «осознание отсутствия

мысли», можно достичь «состояния будды», т.е. нирваны.

Нирвана есть Ничто, Никто, Нигде. Чапаев, Учитель-бодхисаттва для Петьки, Анки и Г. Котовского, радуется, услышав от ученика (Петька – «шравака», «тот, кто достигает просветления при помощи Учителя») ответ на вопрос: «Кто ты?» – «Не знаю»; «Где мы?» – «Нигде» и т.д.

Осознание себя и мира как Пустоты есть последний этап на пути к Нирване, есть сама Нирвана, которую уже описать нельзя. Пустота – лейтмотив книги, ключевое слово, которое Пелевин обыгрывает во всевозможных вариантах.

Пустота – не сквозная тема, объединяющая разные мотивы (так построены Вагнеровские оперы»),

скорее – нарастание единого мотива.

Главный герой страдает «раздвоением ложной личности», причем ложная, с точки зрения врача, личность есть личность истинная с точки зрения Чапаева и самого Пустоты.

Раздвоение позволяет герою быть попеременно то пациентом сумасшедшего дома в Москве 90-х годов, то поэтом и комиссаром в период Гражданской войны.

Чапаев – «один из самых глубоких мистиков» – выводит Петьку из мира несовершенной реальности, где остаются со своими видениями соседи по палате – Володин, Сердюк и просто Мария.

Композиция романа представляет упорядоченную смену «видений» каждого из пациентов дурдома и «реальности», представленной как врачом-психиатром Тимур Тимуровичем, так и Чапаевым, Котовским, Анкой, бароном Юнгерном. Вторая реальность противопоставлена первой. Излечение Петьки соответствует эпизоду «гибели» Чапая в уральских волнах. В финале вечно живой Чапаев вывозит Пустоту из современной Москвы на броневике на другой берет

Читайте также:  Краткое содержание астафьев печальный детектив точный пересказ сюжета за 5 минут

– во «Внутреннюю Монголию».

Если буддийская нота, например, в романах Г. Газданова – спонтанна, не связана с реальностью и не отсылает к сопряженным культурным реалиям, то «спонтанность» пелевинских героев весьма окультурена, рационализирована.

Пелевин, видимо, как большой знаток Востока, весьма искусно использует один из распространенных приемов японской дзен-буддийской поэзии – хонкадори, что означает включение в свой текст чужого текста или определённых фрагментов (здесь, увы, первенство

принадлежит не доморощенным постмодернистам и даже не Лотреамону).

Средствами элитарной культуры выражаются реалии массового сознания. Тыняновская теория архаистов и новаторов работает с обратным знаком: новый прием, пародируя сам себя, тут же превращается в архаический, что служит его повторному пародированию. Круг этот бесконечен, а точнее – безначален.

И герои, и приемы движутся по замкнутому кругу, как вновь возникающие во временной петле лемовские космонавты Тихие.

Если проза Набокова эксплуатирует два приема (прием открытого типа, создающий новые смыслы, и прием закрытого типа, используемый как замкнутое-на-себя украшение), то у Пелевина встречается третий тип приема – саморазрушающий. Игра теряет функции игры, поскольку

играть в смерть не получается.

Умирают всерьез.

Если перечислить хотя бы частично набор культурологических реалий романа, получится нео-Даль в транскрипции Эллочки-людоедки, либо словарь той же Эллочки в степени п, где п – количество услышанных книг. Вот некоторые; названия: «сила, надежда, Грааль, эгрегор, // вечность, сияние, лунные фазы…

», Юнг, Ницше, Шварценеггер, Ом, Беркли, Хайдеггер» (круг чтения Пустоты), Бердяев, Брюсов, Л. Толстой, Б. Гребенщиков, мантра и т.д. Вся эта псевдопневматосфера выражена автором с неподдельной иронией, являющейся некоторым противовесом пелевинскому же пафосу в изложении духовных истин.

Сами же истины могут затронуть лишь читателя, для которого что

Будда, что Чапаев, что Брежнев – персонажи народных сказаний.

В раннем буддизме существовал жанр джатаки – доступного для широких масс предания (сказки или басни) о предыдущих перерождениях Будды. В советское время ему соответствовал жанр анекдота, одним из постоянных героев которого был как раз Чапай.

Так что роман Пелевина являет образец советского богоискательства. Герои его выражают «единственно верную» идеологическую линию, только вместо марксистско-ленинской они озвучивают линию столь популярного ныне социалистического оккультизма.

Если раньше Чапаев излагал идеи вождей Интернационала, то теперь он цитирует новых Учителей. «Эх, Петька, – сказал Чапаев, – объясняешь тебе, объясняешь. Любая форма – это пустота. – Но что это значит? – А то значит, что пустота – это любая форма».

«Форма есть пустота, пустота и есть форма» – это слова бодхисаттвы

Авалокитешвара из «Хридая-сутры». Сравнивайте и просветляйтесь!

В буддизме достижение Нирваны связывают с преодолением реки. Для обозначения «переправы к Нирване» используется специальный термин «парамита» («то, что перевозит на другой берег»); по-китайски это звучит еще отчетливей: «достижение другого берега», где другой берег – метафора Нирваны.

Чапаев расшифровывает слово Урал, как Условная Река Абсолютной Любви – таким образом, его смерть в уральских волнах есть всего лишь переход к нирване. Поэтому в финале романа Чапаев и Анка вновь живы. При этом важно, что у Чапаева отсутствует левый мизинец.

Он ранее был использован Анкой как «глиняный пулемет», т.е.

мизинец будды Анагамы, который, указывая на что-либо, уничтожает это что-либо (нирвана есть абсолютная энтропия, то есть полное отсутствие) и с помощью которого Анка распылила пьяных ткачей во главе с желавшим убить Чапая Фурмановым. Это отсутствие мизинца

указывает на то, что сам Чапай является буддой.

Такое косвенное объяснение действительного хода вещей срабатывает в единственной любовной сцене романа. Петр добивается любви Анны, и после прочтения его стихов она сама приходит к нему.

Во время свидания, плавно переходящего в интимный акт, Анка и Петька ведут философский диалог. Петр сравнивает красоту с «золотой этикеткой на пустой бутылке». Проснувшись, он понимает, что ничего с Анкой не было – все привиделось.

Но в финале Чапаев протягивает Петьке «пустую бутылку с золотой этикеткой», которую получил от неслучившейся

любовницы Анки.

Отдавая Анке приказ стрелять из «глиняного пулемета», Чапаев кричит: «Огонь! Вода! Земля! Пространство! Воздух!», что в индуизме, в учении Санкхья, соответствует пяти физическим элементам: «эфиру, воздуху, огню, воде и земле» (в упанишадах эти элементы лежат

в «основе всего сущего»).

Мотив преодоления реки возникает в самом начале романа, когда, двигаясь по холодной революционной Москве, Пустота размышляет о том, что «русским душам суждено пересекать Стикс, когда тот замерзает, и монету получает не паромщик (паром – «парамита». – А.З.), а некто в сером, дающий напрокат пару коньков».

К сожалению, реальным главным героем романа и является «Некто в сером», определить которого не составляет труда по его отношению к Христу. Такого количества разоблачительной антихристианской риторики не встретишь даже в учебниках научного атеизма.

Ходасевич писал, что погружение в мир есенинской «Инонии» невозможно для христианина без водолазного

костюма. Для погружения в пелевинский мир нужен уже батискаф.

Вот некоторые примеры осмысления Пелевиным христианских сюжетов. Используя многочисленные Евангельские сопоставления Христа с Женихом, автор описывает бредовые видения больного «Марии»: «Мария с радостным замиранием сердца узнала в Женихе Арнольда Шварценеггера…

– О, дева Мария, – тихо сказал Шварценеггер… – Нет, милый, – сказала Мария, загадочно улыбаясь и поднимая сложенные руки к груди, – просто Мария». Во время прямолинейного каламбура происходит сразу два кощунственных отождествления.

Другой больной, Володин, переиначивает сюжет Преображения. Нетварный свет, сходивший в Евангелиях на Христа с небес, он ассоциирует с самим собой («Я им являюсь»).

Речь идет о рисунке Володина, на котором изображено «снисхождение небесного света» на двух его ассистентов-уголовников (сам Володин из «новых русских»), которых он называет «ассенизаторами реальности».

В Евангелии свидетелями Преображения становятся апостолы…

Источник: http://www.topos.ru/article/4032

Ссылка на основную публикацию