Краткое содержание шергин для увеселения точный пересказ сюжета за 5 минут

Читать Для увеселенья

Краткое содержание Шергин Для увеселения точный пересказ сюжета за 5 минут

Борис Шергин

Для увеселенья

В семидесятых годах прошлого столетия плыли мы первым весенним рейсом из Белого моря в Мурманское.

Льдина у Терского берега вынудила нас взять на восток. Стали попадаться отмелые места. Вдруг старик рулевой сдернул шапку и поклонился в сторону еле видимой каменной грядки.

– Заповедь положена, – пояснил старик. – «Все плывущие в этих местах моря-океана, поминайте братьев Ивана и Ондреяна».

Белое море изобилует преданиями. История, которую услышал я от старика рулевого, случилась во времена недавние, но и на ней лежала печать какого-то величественного спокойствия, вообще свойственного северным сказаниям.

Иван и Ондреян, фамилии Личутины, были родом с Мезени. В свои молодые годы трудились они на верфях Архангельска. По штату числились плотниками, а на деле выполняли резное художество.

Старики помнят этот избыток деревянных аллегорий на носу и корме корабля. Изображался олень, и орел, и феникс, и лев; также кумирические боги и знатные особы. Все это резчик должен был поставить в живность, чтобы как в натуре.

На корме находился клейнод, или герб, того становища, к которому приписано судно.

Вот какое художество доверено было братьям Личутиным! И они оправдывали это доверие с самой выдающейся фантазией. Увы, одни чертежи остались на посмотрение потомков.

К концу сороковых годов, в силу каких-то семейных обстоятельств, братья Личутины воротились в Мезень. По примеру прадедов-дедов занялись морским промыслом. На Канском берегу была у них становая изба. Сюда приходили на карбасе, отсюда напускались в море, в сторону помянутого корга.

На малой каменной грядке живали по нескольку дней, смотря по ветру, по рыбе, по воде. Сюда завозили хлеб, дрова, пресную воду. Так продолжалось лет семь или восемь. Наступил 1857 год, весьма неблагоприятный для мореплавания. В конце августа Иван с Ондреяном опять, как гагары, залетели на свой островок. Таково рыбацкое обыкновение: «Пола мокра, дак брюхо сыто».

И вот хлеб доели, воду выпили – утром, с попутной водой, изладились плыть на матерую землю. Промышленную рыбу и снасть положили на карбас. Карбас поставили на якорь меж камней. Сами уснули на бережку, у огонька. Был канун Семена дня, летопроводца. А ночью ударила штормовая непогодушка. Взводень, вал морской, выхватил карбас из каменных воротцев, сорвал с якорей и унес безвестно куда.

Беда случилась страшная, непоправимая. Островок лежал в стороне от расхожих морских путей. По времени осени нельзя было ждать проходящего судна. Рыбки достать нечем. Валящие кости да рыбьи черева – то и питание. А питье – сколько дождя или снегу выпадет.

Иван и Ондреян понимали свое положение, ясно предвидели свой близкий конец и отнеслись к этой неизбежности спокойно и великодушно.

Они рассудили так: «Не мы первые, не мы последние. Мало ли нашего брата пропадает в относах морских, пропадает в кораблекрушениях. Если на свете не станет еще двоих рядовых промышленников, от этого белому свету перемененья не будет».

По обычаю надобно было оставить извещение в письменной форме: кто они, погибшие, и откуда они, и по какой причине померли. Если не разыщет родня, то, приведется, случайный мореходец даст знать на родину.

На островке оставалась столешница, на которой чистили рыбу и обедали. Это был телдос, звено карбасного поддона. Четыре четверти в длину, три в ширину.

При поясах имелись промышленные ножи – клепики.

Оставалось ножом по доске нацарапать несвязные слова предсмертного вопля. Но эти два мужика – мезенские мещане по званью – были вдохновенными художниками по призванью.

Не крик, не проклятье судьбе оставили по себе братья Личутины. Они вспомнили любезное сердцу художество. Простая столешница превратилась в произведение искусства. Вместо сосновой доски видим резное надгробие высокого стиля.

Чудное дело! Смерть наступила на остров, смерть взмахнулась косой, братья видят ее – и слагают гимн жизни, поют песнь красоте. И эпитафию они себе слагают в торжественных стихах.

Ондреян, младший брат, прожил на островке шесть недель. День его смерти отметил Иван на затыле достопамятной доски.

Когда сложил на груди свои художные руки Иван, того нашими человеческими письменами не записано. На следующий год, вслед за вешнею льдиной, племянник Личутиных отправился отыскивать своих дядьев. Золотистая доска в черных камнях была хорошей приметой. Племянник все обрядил и утвердил. Списал эпитафию.

История, рассказанная мезенским стариком, запала мне в сердце. Повидать место покоя безвестных художников стало для меня заветной мечтой. Но годы катятся, дни торопятся…

В 1883 году управление гидрографии наряжает меня с капитаном Лоушкиным ставить приметные знаки о западный берег Канской земли. В июне, в лучах незакатимого солнца, держали мы курс от Конушиного мыса под Север. Я рассказал Максиму Лоушкину о братьях Личутиных. Определили место личутинского корга.

Канун Ивана Купала шкуна стояла у берега. О вечерней воде побежали мы с Максимом Лоушкиным в шлюпке под парусом. Правили в голомя. Ближе к полуночи ветер упал. Над водами потянулись туманы. В тишине плеснул взводенок – признак отмели. Закрыли парус, тихонько пошли на веслах. В этот тихостный час и птица морская сидит на камнях, не шевелится. Где села, там и сидит, молчит, тишину караулит.

– Теперь где-нибудь близко, – шепчет мне Максим Лоушкин.

И вот слышим: за туманной завесой кто-то играет на гуслях. Кто-то поет, с кем-то беседует… Они это, Иван с Ондреяном! Туман-то будто рука подняла. Заветный островок перед нами как со дна моря всплыл. Камни вкруг невысокого взлобья. На каждом камне большая белая птица.

А что гусли играли – это легкий прибой. Волна о камень плеснет да с камня бежит. Причалили; осторожно ступаем, чтобы птиц не задеть. А они сидят, как изваяния. Все как заколдовано. Все будто в сказке.

То ли не сказка: полуночное солнце будто читает ту доску личутинскую и начитаться не может.

Мы шапки сняли, наглядеться не можем. Перед нами художество, дело рук человеческих. А как пристало оно здесь к безбрежности моря, к этим птицам, сидящим на отмели, к нежной, светлой тусклости неба!

Источник: http://online-knigi.com/page/26736

Урок «Мое упование души (по рассказу Б.Шергина «Для увеселения»)»

(7 класс, региональный компонент).

по рассказу Б. Шергина «Для увеселения».

Цель урока: создать условия для осознания учащимися духовных ценностей в жизни человека.

Задачи урока:

  1. Развивать умения определять жанр произведения, его композицию.

  2. Развивать эмоциональное восприятие художественного текста.

  3. Показать на примере главных героев произведения, в чём заключается духовная красота человека.

  4. Расширять лексический запас, обогащать речь.

Оборудование: тексты рассказа Б. Шергина «Для увеселения», иллюстрации, музыкальное оформление (Дворжак «Ноктюрн №8»). На доске – тема урока, эпиграф:

«Русский народ – народ-художник» (Б. Шергин), основные признаки рассказа и сказания как жанра.

Предварительная подготовка учителя:

  1. Разделить класс на группы для работы по следующим темам: а) словарная работа, б) композиция, микротемы, в) изобразительно-выразительные средства.

  2. Оказать консультационную помощь каждой группе.

Предварительные задания для учащихся: общее – прочитать рассказ Б. Шергина «Для увеселения»; индивидуальные:

  1. выразительное чтение отрывков:

а) «Оставалось ножом на доске процарапать…» до слов: «И эпитафию они себе слагают в торжественных стихах»

б) «И вот слышим…»;

2. иллюстрации – изображение резной доски с эпитафией и комментарий к ней.

Содержание урока.

  1. Слово учителя. Постановка цели урока.

Архангельск. Северная Двина и море Белое – колыбель Бориса Шергина. Время и место рождения определили всю дальнейшую судьбу писателя. Главной своей жизненной удачей, самым большим счастьем считал Шергин то, что его детство и юность прошли в «Двинской стране».

Сегодня, читая оставленные нам в наследство книги писателя, мы можем с полным правом сказать, что посчастливилось нашему краю: быть воспетым с такой силой любви выпадает на долю не каждого. Герои Шергина – поморы, олицетворяющие лучшие черты русского национального характера.

Они мужественны, отважны, не теряют духа в самых трудных обстоятельствах, даже перед смертельной опасностью. Они великие труженики, мастера своего дела, будь то строительство судов, морской промысел или плотницкое ремесло.

И писатель не просто показывает их ремесло – он восхищается, любуется их знанием, умением, искусством, показывает их повседневную работу как «вдохновляющие примеры труда, овеянного высокой поэзией». (А.К. Югов)

Не случайно, сообщает он нам, что «архангельские поморы науку мореплавания называли «морское знание», а судостроение обозначали словом «художество». («Запечатленная слава»).

Этим словом Шергин обозначает и раскрывает труд других «прежде бывших мастеров» — «мужиков по званью, художников по призванью»: плотников, маляров-живописцев, столяров, резчиков по дереву.

Таким образом, одна из главных стержневых мыслей писателя, один из «китов», на которых держится его мир, — это мысль о сущной необходимости творчества. «Человек только тогда человек, когда он художник», — утверждает писатель.

Служение красоте делает героев Шергина личностями, независимо от того, что он создает: корабли или сказки, водит ли он суда или пишет картины. Обратимся к одному из лучших произведений писателя «Для увеселения» и рассмотрим, какую роль отводит автор духовным ценностям в жизни человека.

  1. Работа над определением жанра произведения.

Произведение Б. Шергина было написано в период наивысшего расцвета его таланта – в 50-е годы – и вошло в книгу «Океан – море русское». Оно было названо «маленькой трагической поэмой о красоте души русского человека, о его беспредельной нравственной силе». В этом определении произведение Шергина названо поэмой (вспомним попутно, что поэма – это лиро-эпический жанр).

Задание для учащихся:

Как бы определили жанр этого произведения? Для ответа на вопрос используйте запись на доске.

Жанр произведения:

рассказ ? сказание

— небольшое эпическое — естественная, живая речь повествователя, произведение, — интонация устного рассказа;

— в центре сюжета – отдельное событие — богатство художественно-выразительных

жизни героев средств, лексики, характерной для устной

Читайте также:  Краткое содержание богомолов зося точный пересказ сюжета за 5 минут

народной речи;

— ярко выражено авторское отношение,

совпадающее с народной точкой зрения.

Предполагаемые ответы:

Б.

Шергин – писатель-сказитель, он стремился выполнить завет своих земляков-поморов о том, чтобы «наше сказанье попало в писанье», сохранить жизнь фольклорных произведений, закрепить устное народное слово в письменной литературе, сделать его интересными и доступными современному читателю, нам с вами. Поэтому автор использует фольклорный жанр – сказание. Все признаки, характерные для сказания, присутствуют в произведении Б. Шергина. К тому же, в основу его легла история, рассказанная будущему писателю в раннем детстве отцом – даровитым рассказчиком, который «про море пел и говорил».

Чтобы лучше понять содержание сказания, необходимо точно знать значение каждого слова в произведении.

Выступление представителей группы, выполнявших словарную работу.

Они поясняют значение устаревших слов и выражений: увеселение, упование, кумирические боги, эпитафия; поморских слов и выражений: карбас, матёрая земля, тёлдос, голомя, взводень, корга, относ, зуёк, шкуна.

Делают вывод о том, что сказание написано возвышенным языком, в нем переплетается книжная и устаревшая лексика с поморскими словами и выражениями, таким образом, создается неповторимый шергинский стиль.

Учащиеся этой группы рассказывают о том, что сказание делится на три части. Первая, вступительная, часть указывает на место действия и источник повествования (старик рулевой).

Уже здесь звучит авторская оценка этого предания: на нем лежит «печать какого-то величественного спокойствия». Вторая часть – это история гибели братьев Личутиных.

Третья часть повествует о том, как автор-рассказчик вместе с капитаном Максимом Лоушкиным оказался на месте гибели Ивана и Ондреяна Личутиных, что они при этом увидели и что испытали.

  1. Анализ художественного произведения.

Задания для учащихся:

— Кто такие Иван и Ондреян Личуины, кого из литературных персонажей они напоминают? Братья не просто плотники, они владеют мастерством резьбы по дереву, такие же талантливые художники, как Маркел Ушаков, мастер Молчан.

— Когда начинается непосредственно повествование этой драматической истории, становятся, особенно ощутимы, интонации устного рассказа, и это определяет соответствующий подбор лексики.

Какие особенности языка писателя можно отметить? Автор использует и профессиональную поморскую лексику (карбас, взводень, корг, матёрая земля), поморскую пословицу (Пола мокра, дак и брюхо сыто), эпитеты (беда страшная, непоправимая), и слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами (непогодушка, островок, воротца, рыбки).

— Перечислите признаки неминуемой гибели братьев. Островок лежал в стороне от расхожих морских путей, т.е. не от кого ждать помощи. Нет запаса иды и питья.

— Как отнеслись Иван и Ондреян к мысли о скорой гибели? Прочитайте их рассуждения. Как автор оценил отношение братьев к своему близкому концу? «Не мы первые, не мы последние.

Мало ли нашего брата пропадает в относах морских, пропадает в кораблекрушениях. Если на свете не станет еще двоих рядовых промышленников, от этого белому свету перемененья не будет».

Автор такое отношение братьев к своему близкому концу называет «спокойным и великодушным», и в этих словах высокая оценка силы духа поморов.

— Не показалось ли вам, современным поморам, такое рассуждение братьев странным? Нет, потому что они с младенчества воспитаны, стойко воспринимать все тяготы судьбы, спокойно и мудро относиться к смерти; в суровых условиях Русского Севера иное воспитание было не возможно.

Величаво-спокойное и твердое рассуждение братьев определило все их дальнейшее непродолжительное существование на безнадежном каменистом островке среди студеного моря. Выразительное чтение первого отрывка.

Как писатель оценивает подобное поведение братьев Личутиных перед смертью? Он называет братьев вдохновенными художниками. Действительно, их поведение – это гимн художеству, это торжество творческого начала в человеке.

— Как вы думаете, почему автор поместил описание достопамятной доски не во второй части сказа, где он повествует о том, как «простая столешница превратилась в произведение искусства», а в третьей части, где рассказывается о том, как воплотилась его заветная мечта, и он попал на «место покоя безвестных художников»? Со времени гибели братьев Личутиных прошло уже несколько десятилетий, но «не увеяло художество». Писатель стремится донести до читателей основную мысль произведения: память о таких людях, как братья Иван и Ондриян, будет жить вечно.

На фоне музыкального сопровождения звучит второй отрывок.

  1. Изобразительно-выразительные средства и их роль в произведении.

Учащиеся третьей группы рассказывают об изобразительно-выразительных средствах языка, которых особенно много в этом отрывке (метафоры: островок всплыл, туманная завеса; олицетворения: волна на камень бежит, полуночное солнце, будто читает; сравнения: птицы, как изваяния, туман будто рука подняла все будто заколдовано; эпитеты: заветный островок, легкий ветерок). Такое большое количество тропов подчеркивает особенность сказания как жанра, придает картине моря особую зримость и выразительность.

  1. Защита иллюстрации, изображающей «достопамятную доску».

Учащийся комментирует аллегории: тонущий корабль, опрокинутый факел, якорь спасения, птица Феникс, горящая и не сгорающая.

Обратите внимание на то, что в рассказе, кроме братьев Личутиных, есть еще два героя: капитан Лоушкин и повествователь. И то, что происходит с ними, не менее важно, чем поведение Ивана и Ондрияна. То «увеселение», ради которого младший из братьев «ухитрил раму резьбой», спустя четверть века достигло сердец двух других поморов.

Задание для учащихся:

Прочитайте, как Б. Шергин описывает чувства и душевное состояние капитана Лоушкина и повествователя? Как вы понимаете эти чувства: «радость», «веселье»?

Предполагаемые ответы:

«Мы шапки сняли, наглядеться не можем. Перед нами художество, дело рук человеческих.

А как пристало оно здесь к безбрежности моря, к этим птицам, сидящим на отмели, к нежной светлой тусклости неба… Поплакали и отёрли слезы: вокруг-то очень необыкновенно было. Малая вода пошла на большую, и тут море вздохнуло.

Вздох от запада до востока прошумел. Тогда туманы с моря снялись, ввысь полетели, и там взялись жемчужными барашками, и птицы разом вскрикнули и поднялись над мелями в три, в четыре венца.

Неизъяснимая, непонятная радость начала шириться в сердце. Где понять!… Где изъяснить!…

Обратно с Максимом плыли – молчали.

Боялись. Не сронить бы, не потерять бы веселья сердечного.

Да разве потеряешь?!»

Вероятнее всего, дети объяснят, что радость и веселье – это удовольствие, отдых, безделье, беззаботность.

Комментарий учителя:

Не о таких чувствах пишет Б. Шергин. Именно в заключительной части сказа проясняется, что для писателя это не эмоции, а нечто другое. Эмоциям свойственна переменчивость: радость сменяется печалью, скука весельем.

Радость, которую испытывают шергинские герои, — состояние не столько душевное, сколько духовное. Она никуда не исчезает и остается с человеком навсегда – более того, и до смерти его изливается на других людей.

Душевный подвиг, совершенный человеком, наделяет радостью многие поколения живущих после него.

  1. Индивидуальное сообщение об этимологии слова «радоваться».

Исторические словари русского языка толкуют как однокоренные слова «рад», «радоваться» и «радеть» — заботиться, трудиться. Радость и труд изначально были слиты в сознании наших предков.

И только современные словари, и современные люди забыли это родство, отождествляя радость и веселье с праздностью, развлечениями, добыванием удовольствия. Произведения Б.

Шергина доносят до нас истинное значение этих слов, дают возможность нам ощутить вместе с героями писателя чистую радость и сердечное веселье.

  1. Подведение итогов. Рефлексия.

— Какие чувства вызывает у вас это сказание: горечи, печали, гордости, радости, оптимизма – и почему?

Источник: https://infourok.ru/urok-moe-upovanie-dushi-po-rasskazu-bshergina-dlya-uveseleniya-607971.html

Борис Шергин. «Для увеселения». Мой опыт медленного чтения

Увлекательная вещь — медленное чтение. Особенно, если автор достойный. Здесь делюсь своим опытом. Читаем сказ Бориса Шергина «Для увеселения». Само произведение здесь, например.

Медленное чтение литературного произведения — это попытка погрузиться в глубину его содержания.

При таком виде чтения порою даже маленький рассказ или стихотворение требуют немало времени. При поверхностном прочтении у нас, как правило, возникают эмоции и оценки, оживают те или иные образы, мы можем погрузиться в настроение, заданное автором.

Глубокое же, медленное чтение дает нам возможность разобраться в деталях повествования, а благодаря этому иногда и увидеть его под новым углом зрения, открыть для себя невидимые сразу пласты содержания.<\p>

Читаем рассказ Бориса Шергина «Для увеселения».

<\p>

При первом прочтении восхищаемся величием души братьев Личутиных, нашедших в себе силы достойно встретить свою смерть. Представляем себе пейзажи Белого моря, стаи гагар, сидящих на островках, кочующие льдины, красоту прилива на пике белых ночей.

Упиваемся музыкой слова Шергина – мастера слова, непревзойденного знатока Архангельского поморья и языка его жителей. Но это только первое прочтение.<\p>

Далее мы понимаем, что этот рассказ – на самом деле сказ, и перед нами начинает вырисовываться образ рассказчика.

Это помор и знаток ближайших морей, ведь недаром его управление географии «наряжает» его с капитаном Лоушкиным «ставить приметные знаки» на берегу.

Рассказчик узнается по характерному для творчества Шергина смешению стилей («избыток деревянных аллегорий»), ошибок в употреблении фразеологизмов («одни чертежи остались на посмотрение потомков»), неподражаемой поэтике северного сказа.<\p>

Но язык рассказчика изобилует также словами поморского диалекта, мореходными и географическими терминами.

Это вполне понятно: рассказчик Шергина рассчитывает на слушателей-поморов, своих земляков, коллег и современников (конец XIX века). Если же мы захотим поставить себя на место таких слушателей, то вынуждены будем заглянуть в карты и словари. Конечно, мы можем легко догадаться, что «море Мурманское» — это Баренцево море.

А что, если попробовать найти на карте приблизительное место гибели Ивана и Ондреяна?<\p>

Старинный путь из Белого моря в Баренцево проходит вдоль юго-восточного берега Кольского полуострова.

Это и есть Терский берег  (у большинства из нас имя «терский» больше сочетается с рекой Терек на Кавказе), который тянется от мыса Святой Нос (граница Белого и Баренцева морей) до мыса Лудошный. Протяженность его – 500 километров – определить место острова было бы трудно. Но в дальнейшем мы узнаем, что братья Личутины приходили на островок с Канского берега – берега полуострова Канин, то есть берега, противоположного Терскому. А значит место «помянутого корга» следует искать где-то в проливе между двумя этими берегами.<\p>

В первой из упоминаемых рассказчиком поездок слышим о льдине, которая «вынудила встать на всток». Всток – это восток — находим у Даля. Для того, чтобы наглядно увидеть проблему, с которой столкнулись мореплаватели, идущие «первым весенним рейсом из Белого моря в Мурманское», рассмотрим выдержки из двух документов. Первый из них – сводка информагентства ИТАР-ТАСС за 3 марта 2010 года:

«Самые тяжелые за последние пять лет льды метровой толщины преградили судоходные трассы в Белом море, теплоходы до трех-четырех дней простаивают в ожидании ледоколов. Об этом сегодня корр.

ИТАР-ТАСС сообщил руководитель архангельского штаба ледовых операций Николай Гуринов.

По его словам, аномально холодная зима привела к образованию в Белом море и на акватории порта Архангельск льдов толщиной более метра, тогда как в прошлом году она не превышала 50-60 сантиметров…»<\p>

Другой документ – «Лоция Белого моря» для капитанов кораблей:

«Терский берег северной части Белого моря более приглуб и чист от опасностей, чем Канинский берег. Плавание вдоль этого берега обычно осуществляется по так называемому Терскому фарватеру.

Плавание вдоль Канинского берега до мыса Конушин и далее к северу от острова Моржовец осуществляется значительно реже и преимущественно на судах с осадкой до 4,5 м, так как плавание здесь из-за банок и отмелей возможно лишь на значительном расстоянии от берега».

Так мы видим, что одна из весенних льдин перегородила мореплавателям привычный и наиболее безопасный путь по Терскому фарватеру.

Понятно, что в семидесятых годах XIX века ледоколов еще не было, и кораблю пришлось обходить льдину с востока, рискуя нарваться на мель.

Теперь ясно также и почему на востоке от Терского берега «стали попадаться отмелые места», в том числе и каменные островки, среди которых старик рулевой узнал и Личутинский корг, то есть с поморского: каменная грядка, отмель.

Знакомство с лоцией Белого моря объясняет также одну из причин, по которой у братьев было мало надежды на вызволение с острова. Беда случилась в Семенов день – то есть 14 сентября, в один из последних дней навигации на Белом  море. С сентября оно становится опасным для мореплавания, тем более в «неблагоприятный», по словам рассказчика, год.

А если учесть еще и удаленность Личутинского корга от Терского и Канинского  фарватеров, по которым последние корабли могли возвращаться в становища, то можно понять, что шансов у братьев фактически не оставалось.<\p>

С географией мы более или менее определились.

Но вот, в поморской речи рассказчика проскальзывает греческое слово «аллегория», причем в сочетании «избыток деревянных аллегорий». Что это: просто стилистическая ошибка или особый прием рассказчика? Аллегория – это иносказательное изображение абстрактного понятия или, скажем, человеческих качеств через конкретный образ.

Если бы за греческим словом рассказчика не последовало расшифровки, мы предположили бы, что он просто желает блеснуть этим словом, не характерным для поморской речи. Однако расшифровка следует: «олень и орел, и феникс и лев…» Это ни что иное как символы, языческие и христианские.

И если трактовать их как языческие (ведь «кумирические боги» тоже изображались на кораблях), то олень – это молодость и начинание, орел – сила и могущество, феникс – духовное бессмертие и воскресение, лев – храбрость. То есть это и есть воплощения человеческих качеств в конкретном образе.

Это качества, необходимые мореходам, и именно поэтому их образы изображали на кораблях братья Иван и Ондреян. Видно теперь, что в данном случае «деревянные аллегории» приходятся абсолютно к месту.<\p>

Символ в сказе играет еще большую роль, когда рассказчик доходит до описания «Личутинской доски».

Здесь мы сталкиваемся с древней символикой смерти – тонущий корабль и перевернутый факел. Тут же якорь – символ надежды и спасения (спасения в мире ином и надежды на жизнь вечную). И феникс – воскрешение. Думается, рассказчик не случайно заостряет внимание слушателей на символах. Ведь через них мы видим жизненный и духовный путь братьев Ивана и Ондреяна.

От молодости и силы, через храбрость – к спокойному приятию смерти и впоследствии – к надежде на воскресение и жизнь вечную. Тем более удачным видится этот символический прием рассказчиков, что речь идет о художниках.<\p>

Определяя место символа в сказе, можно пойти и дальше – сказать, что описание природных явлений здесь тоже очень символично.

Для того, чтобы подтвердить сказанное, обратим внимание на то, что в сказе прослеживается не одна, а как минимум две истории. Первая – история братьев из Мезени, вторая – история двоих поморов – рассказчика и капитана Лоушкина, то есть их паломничество на корг Личутиных. И во второй истории найдем немало природных явлений, которые сочетаются с настроением путешественников.

<\p>

Начнем с того, что беда с братьями произошла в сентябре – осень на севере. Осень – символ умирания, начало смерти. А приезд рассказчика с капитаном приходится на канун Ивана Купала – пик лета, и это может символизировать расцвет жизни, но также и полное созревание, готовность принять высшие духовные истины.

Готовность к этому рассказчика доказывает само его желание увидеть «достопамятную доску». Даты, указанные точно, могли быть просто случайностью, и рассказчик не стал бы их выдумывать сам. Здесь мы видим уже образ автора, употребившего сознательно или нет символ как литературный прием.<\p>

И вот двое поморов спешат приобщиться к таинству, еще не зная, что их ожидает.

И попутный ветер несет их на корг – герои «побежали под парусом». Но в нужный момент ветер утихает. Рассказчик и Лоушкин «тихонько идут на веслах». Природа служит отображением их настроения – ведь таинство должно совершаться в тихой и торжественной обстановке. Даже птицы сидят неподвижно.

Взводенок, легкий прибой исполняет тихую торжественную музыку, как будто таинству предшествует служба, а его акмэ —  слова, начертанные на доске. Когда же это таинство свершается и на глазах паломников появляются слезы умиления, все вокруг приходит в движение: начинается большой прилив («море вздохнуло» по-поморски), шумит море, туманы и птицы поднимаются вверх. Туман – символ таинства, жертвы,  птица – символ души. Души двоих поморов, исполненные высшей благодати, очищения, нового понимания и радости, воспаряют вверх. Происходящие с рассказчиком и капитаном Лоушкиным на корге мы сравниваем с церковной службой.  И не случайно – если присмотреться, то в рассказе присутствуют все необходимые для нее элементы. Но главное – результат – «веселье сердечное».

Здесь мы подходим к главному вопросу: почему же этот рассказ называется «Для увеселенья»?<\p>

Можно было бы предположить, что название рассказу дала исключительно строчка из послания на личутинской доске, что это слова, от которых капитан Лоушкин расплакался. Действительно, какое может быть увеселенье, когда ты осознаешь неизбежность скорой своей смерти?! Из контекста послания понимаем, что художественное оформление автоэпитафии было затеяно для того, чтобы избежать уныния – один из самых тяжких грехов в православии. Можно назвать это и увеселеньем, то есть способом развеять тоску.<\p>

Но видится в этом слове и другой смысл, а также и другая задача, которую поставили себе братья. Ее было бы трудно понять, если бы не случай с рассказчиком и капитаном, который мы рассмотрели выше.  «Веселье сердечное» — это не совсем не то веселье, которое можно отнести к временным эмоциональным состояниям, недаром и сказ кончается словами о том, что этого веселья не потерять никогда. Это веселье далось рассказчику как прозрение, как переход на новый уровень бытия, благодаря таинству, а оно в свою очередь сложилось как из труда проделанного рассказчиком, так и из жертвы, принесенной братьями Личутиными.  Ведь это действительно жертва – посвятить свои последние часы, страдая от голода, холода и жажды, посвятить их прекрасному, а если смотреть глубже – посвятить их человеку. Вся проделанная братьями работа – для того, чтобы вызвать в людях это «веселье сердечное», веселье от осознания духовного величия человека.<\p>

Как мы видим, в одном маленьком сказе Бориса Шергина помещается целый мир, и наш опыт медленного чтения – далеко не предельная глубина, на которую может вывести этот способ изучения литературы. Мы хотели лишь увидеть принцип подобной работы, понять ее метод.<\p>

Итак, на первом этапе медленного чтения мы ищем непонятные слова – термины, топонимы и гидронимы, диалектизмы, жаргонизмы и  пр. Это помогает нам сконцентрироваться и перейти ко второму этапу медленного чтения: думаем, почему в каждом конкретном случае стоит то или иное слово. Третий этап: находим глубинные связи между словами, приходим к пониманию идеи заложенной автором. В данной работе мы ограничились этим. Но может быть и четвертый этап – это  поиск и понимание идей, которые руководили автором в написании произведения.  Возможно, есть и последующие этапы.<\p>

Источник: https://i-article.livejournal.com/612.html

Для увеселенья | Борис Шергин

Владимиру Сякину В семидесятых годах прошлого столетия плыли мы первым весенним рейсом из Белого моря в Мурманское. Льдина у Терского берега вынудила нас взять на всток. Стали попадаться отмелые места. Вдруг старик рулевой сдернул шапку и поклонился в сторону еле видимой каменной грядки. – Заповедь положена, – пояснил старик.

 – «Все плывущие в этих местах моря-океана, поминайте братьев Ивана и Ондреяна». Белое море изобилует преданиями. История, которую услышал я от старика рулевого, случилась во времена недавние, но и на ней лежала печать какого-то величественного спокойствия, вообще свойственного северным сказаниям. Иван и Ондреян, фамилии Личутины, были родом с Мезени.

В свои молодые годы трудились они на верфях Архангельска. По штату числились плотниками, а на деле выполняли резное художество. Старики помнят этот избыток деревянных аллегорий на носу и корме корабля. Изображался олень, и орел, и феникс, и лев; также кумирические боги и знатные особы. Все это резчик должен был поставить в живность, чтобы как в натуре.

На корме находился клейнод, или герб, того становища, к которому приписано судно. Вот какое художество доверено было братьям Личутиным! И они оправдывали это доверие с самой выдающейся фантазией. Увы, одни чертежи остались на посмотрение потомков. К концу сороковых годов, в силу каких-то семейных обстоятельств, братья Личутины воротились в Мезень.

По примеру прадедов-дедов занялись морским промыслом. На Канском берегу была у них становая изба. Сюда приходили на карбасе, отсюда напускались в море, в сторону помянутого корга. На малой каменной грядке живали по нескольку дней, смотря по ветру, по рыбе, по воде. Сюда завозили хлеб, дрова, пресную воду. Так продолжалось лет семь или восемь.

Наступил 1857 год, весьма неблагоприятный для мореплавания. В конце августа Иван с Ондреяном опять, как гагары, залетели на свой островок. Таково рыбацкое обыкновение: «Пола мокра, дак брюхо сыто». И вот хлеб доели, воду выпили – утром, с попутной водой, изладились плыть на матерую землю. Промышленную рыбу и снасть положили на карбас. Карбас поставили на якорь меж камней.

Сами уснули на бережку, у огонька. Был канун Семена дня, летопроводца. А ночью ударила штормовая непогодушка. Взводень, вал морской, выхватил карбас из каменных воротцев, сорвал с якорей и унес безвестно куда. Беда случилась страшная, непоправимая. Островок лежал в стороне от расхожих морских путей. По времени осени нельзя было ждать проходящего судна. Рыбки достать нечем.

Валящие кости да рыбьи черева-то и питание. А питье – сколько дождя или снегу выпадет. Иван и Ондреян понимали свое положение, ясно предвидели свой близкий конец и отнеслись к этой неизбежности спокойно и великодушно. Они рассудили так: «Не мы первые, не мы последние. Мало ли нашего брата пропадает в относах морских, пропадает в кораблекрушениях.

Если на свете не станет еще двоих рядовых промышленников, от этого белому свету перемененья не будет». По обычаю надобно было оставить извещение в письменной форме: кто они, погибшие, и откуда они, и по какой причине померли. Если не разыщет родня, то, приведется, случайный мореходец даст знать на родину. На островке оставалась столешница, на которой чистили рыбу и обедали.

Это был телдос, звено карбасного поддона. Четыре четверти в длину, три в ширину. При поясах имелись промышленные ножи – клепики. Оставалось ножом по доске нацарапать несвязные слова предсмертного вопля. Но эти два мужика – мезенские мещане по званью – были вдохновенными художниками по призванью. Не крик, не проклятье судьбе оставили по себе братья Личутины.

Они вспомнили любезное сердцу художество. Простая столешница превратилась в произведение искусства. Вместо сосновой доски видим резное надгробие высокого стиля. Чудное дело! Смерть наступила на остров, смерть взмахнулась косой, братья видят ее – и слагают гимн жизни, поют песнь красоте. И эпитафию они себе слагают в торжественных стихах.

Ондреян, младший брат, прожил на островке шесть недель. День его смерти отметил Иван на затыле достопамятной доски. Когда сложил на груди свои художные руки Иван, того нашими человеческими письменами не записано. На следующий год, вслед за вешнею льдиной, племянник Личутиных отправился отыскивать своих дядьев. Золотистая доска в черных камнях была хорошей приметой.

Племянник все обрядил и утвердил. Списал эпитафию. История, рассказанная мезенским стариком, запала мне в сердце. Повидать место покоя безвестных художников стало для меня заветной мечтой. Но годы катятся, дни торопятся… В 1883 году Управление гидрографии наряжает меня с капитаном Лоушкиным ставить приметные знаки о западный берег Канской земли.

В июне, в лучах незакатимого солнца, держали мы курс от Конушиного мыса под Север. Я рассказал Максиму Лоушкину о братьях Личутиных. Определили место личутинского корга. Канун Ивана Купала шкуна стояла у берега. О вечерней воде побежали мы с Максимом Лоушкиным в шлюпке под парусом. Правили в голомя. Ближе к полуночи ветер упал. Над водами потянулись туманы.

В тишине плеснул взводенок – признак отмели. Закрыли парус, тихонько пошли на веслах. В этот тихостный час и птица морская сидит на камнях, не шевелится. Где села, там и сидит, молчит, тишину караулит. – Теперь где-нибудь близко, – шепчет мне Максим Лоушкин. И вот слышим: за туманной завесой кто-то играет на гуслях.

Кто-то поет, с кем-то беседует… Они это, Иван с Ондреяном! Туман-то будто рука подняла. Заветный островок перед нами как со дна моря всплыл. Камни вкруг невысокого взлобья. На каждом камне большая белая птица. А что гусли играли – это легкий прибой. Волна о камень плеснет да с камня бежит. Причалили; осторожно ступаем, чтобы птиц не задеть. А они сидят, как изваяния.

Все как заколдовано. Все будто в сказке. То ли не сказка: полуночное солнце будто читает ту доску личутинскую и начитаться не может. Мы шапки сняли, наглядеться не можем. Перед нами художество, дело рук человеческих. А как пристало оно здесь к безбрежности моря, к этим птицам, сидящим на отмели, к нежной, светлой тусклости неба! Достопамятная доска с краев обомшела, иссечена ветром и солеными брызгами. Но не увяло художество, не устарела соразмерность пропорций, не полиняло изящество вкуса.

Посредине доски письмена – эпитафия, -делано высокой резьбой. По сторонам резана рама – обнос, с такою иллюзией, что узор неустанно бежит. По углам аллегории-тонущий корабль; опрокинутый факел; якорь спасения; птица феникс, горящая и не сгорающая. Стали читать эпитафию:

Корабельные плотники Иван с Ондреяном Здесь скончали земные труды, И на долгий отдых повалились,

И ждут архангеловой трубы.

Осенью 1857-го года Окинула море грозна непогода. Божьим судом или своею оплошкой Карбас утерялся со снастьми и припасом, И нам, братьям, досталось на здешней корге

Ждать смертного часу.

Чтобы ум отманить от безвременной скуки, К сей доске приложили мы старательные руки… Ондреян ухитрил раму резьбой для увеселенья; Иван летопись писал для уведомленья, Что родом мы Личутины, Григорьевы дети, Мезенски мещана. И помяните нас, все плывущие

В сих концах моря-океана.

Капитан Лоушкин тогда заплакал, когда дошел до этого слова – «для увеселенья». А я этой рифмы не стерпел – «на долгий отдых повалились». Проплакали и отерли слезы: вокруг-то очень необыкновенно было. Малая вода пошла на большую, и тут море вздохнуло.

Вздох от запада до востока прошумел. Тогда туманы с моря снялись, ввысь полетели и там взялись жемчужными барашками, и птицы разом вскрикнули и поднялись над мелями в три, в четыре венца. Неизъяснимая, непонятная радость начала шириться в сердце.

Где понять!… Где изъяснить!… Обратно с Максимом плыли – молчали.

Боялись – не сронить бы, не потерять бы веселья сердечного.

Источник: http://www.boris-shergin.ru/?p=29

«Волшебное кольцо» краткое содержание

«Волшебное кольцо» краткое содержание русской народной сказки напомнит о чем она и чему учит.

Живёт старик охотник со своей старухой и сыном Мартынкой. Умирая, оставляет он жене и сыну 200 рублей. Мартын берет 100 рублей и едет в город закупить хлеба.

Но вместо этого выкупает у мясников собаку Журку, которую они хотят убить. На это уходит все 100 рублей. Старуха ругается, но — делать нечего — даёт сыну ещё 100 рублей.

Теперь Мартынка выкупает у злого мальчишки кота Ваську за ту же цену.

Мать выгоняет Мартына из дому, и он нанимается в батраки к попу. Через 3 года поп предлагает ему на выбор мешок с серебром и мешок с песком. Мартынка выбирает песок, берет его и идёт искать другое место.

Он приходит на лесную поляну, на которой горит огонь, а в огне — девица. Мартын засыпает огонь песком. Девица оборачивается змеёй и ведёт Мартына в подземельное царство к своему отцу, чтобы отблагодарить.

Царь подзе-мельной стороны даёт Мартынке волшебное кольцо.

Взяв кольцо и немного денег, Мартынка возвращается к матери. Он уговаривает мать, чтобы она посватала за него прекрасную королевну. Мать так и делает, но король в ответ на это сватовство даёт Мартынке задачу: пусть он построит дворец, хрустальный мост и пятиглавый собор за одни сутки. Сделает это — пусть женится на королевне, не сделает — будет казнён.

Мартынка перебрасывает кольцо с руки на руку, являются двенадцать молодцев и выполняют королевский приказ. Приходится королю выдать дочь за Мартына. Но королевна не любит своего мужа.

Она похищает у него волшебное кольцо и с его помощью уносится за тридевять земель, в мышье государство. Мартынку она оставляет в бедности, в прежней избушке.

Узнав об исчезновении дочери, король приказывает заточить Мартынку в каменный столб и морит его голодом.

Кот Васька и собака Журка прибегают к столбу, заглядывают в окошко. Они обещают помочь хозяину. Кот и собака бросаются под ноги уличным торговцам, а потом приносят Мартынке калачи, булки да бутылки кислых щей.

Васька и Журка идут в мышье государство — добывать волшебное кольцо. Они переплывают море — кот на спине у собаки. В мышьем царстве начинает Васька душить мышей, пока мышиный царь не просит пощады.

Васька и Журка требуют волшебное кольцо. Один мышонок вызывается добыть его. Он пробирается в спальню к королевне, а она, даже когда спит, держит кольцо во рту. Мышонок щекочет ей хвостиком в носу, она чихает и теряет кольцо.

И тогда мышонок приносит кольцо Журке и Ваське.

Идут собака и кот обратно. Васька держит кольцо в зубах. Когда они переправляются через море, Ваську в голову долбит ворон, и кот роняет кольцо в воду. Добравшись до берега, Васька и Журка начинают ловить раков. Царь-рак просит пощады, раки выталкивают на берег рыбу-белужину, проглотившую кольцо.

Васька первым хватает кольцо и убегает от Журки, чтобы всю заслугу присвоить себе. Собака догоняет его, но кот залезает на дерево. Журка караулит Ваську три дня, но потом они мирятся.

Кот и собака прибегают к каменному столбу и отдают кольцо хозяину. Мартынка возвращает себе дворец, хрустальный мост и собор. Возвращает и неверную жену. Король приказывает ее казнить. «А Мартынка и теперь живёт, хлеб жуёт».

Источник: https://kratkoe.com/volshebnoe-koltso-kratkoe-soderzhanie/

Ссылка на основную публикацию