Краткое содержание шмелёв неупиваемая чаша точный пересказ сюжета за 5 минут

Об одном мотиве в повести И.Шмелева “Неупиваемая чаша”

Мельник В. И., Мельник Т. В. “Да радость Моя в вас пребудет и радость ваша   будет совершенна” (Ин. 15. 11).

“Неупиваемая Чаша” – повесть о духовной радости, о преодолении греха светом.

  Внешний, социальный мотив русского крепостного таланта – в духе “Левши” и “Тупейного художника” Н.С.

Лескова – переплетается  здесь с гораздо более глубоким мотивом радости, с которым связана уже духовная проблематика произведения.

Мотив радости звучит с самого начала повести. Портрет Анастасии Ляпуновой, при всей горечи и затаившемся страдании, радостен: “На тонком бледном лице большие голубые глаза в радостном блеске …”.

В склепе ее медальон, и здесь мы снова видим  “те же радостно плещущие глаза”. Многое в повести Шмелева увидено глазами  главного героя, художника Ильи, а потому главный  источник  этой радости – Анастасия.

Ее образ — на перекрестье всех основных  мотивов повествования.

Ко времени написания повести И.Шмелев – уже человек веры, поэтому часто повторяющееся в повести слово “радость” имеет не обычный, но духовный смысл. Радость просыпается при соприкосновении с духовными предметами.

Так, в начале IV главы сказано: “Радостно трудился в монастыре Илья. Еще больше полюбил благолепную тишину, тихий говор и святые на стенах лики. Почуял сердцем, что может быть в жизни радость.

“Мне и труда нету, одна радость”.

Понятие “радости” в святоотеческой литературе – одно из коренных, поэтому оно играет многими смыслами. Восходит оно к образу-символу “радуги”, “радоницы”. Радуга, как известно, дана была Богом человечеству после потопа в обетование того, что потопа на земле больше не будет (1). Радуга – связь человека с Богом, мост между Небом и землей.

Слова “почуял сердцем, что может быть в жизни радость”  не носят ни бытового, ни только лишь психологического смысла. Ведь связь между Небом и землей, между иконой и портретом служит смысловой основой повести. Радость в Православии – понятие многогранное.

Святые Отцы Церкви пишут о радости “здравия души” и внутреннего согласия с Богом, о радости “сокрушения” о своих грехах и умиления, о радости, которую испытывает человек, когда чувствует, что становится вместилищем Божества. Глубоко рассматривает этот предмет, например, св.

Симеон Новый Богослов, который в четвертом Слове  пишет о том, что только  для радости воскресения, “радости неизглаголанной… рождаются и умирают люди” (2).  Святитель Тихон Задонский говорит о связи “радости и любви” :”Радость без любви не бывает, и где любовь там и радость” (3).

Об иной радости говорит св. Блаженный Августин и т.д. О какой же радости прежде всего пишет Шмелев?

В сущности, перед Шмелевым во время написания повести стоит вопрос о святости обычного человека, человека не без греха. Поэтому  радость в повести практически  тождественна святости.

Автор задумывается над  главной темой Нового Завета – темой спасения человека через его освящение, которое стало возможным после прихода Иисуса Христа. В этом смысле “Неупиваемая Чаша” — повесть, в которой плещется через край духовное личное настроение Шмелева, ставшее для него откровением.

Это настроение не  аскезы и покаянного труда, а первооткрытия, что Иисус Христос дарует нам спасение. От этого радость как основной мотив и всепроникающая эмоция повести.

Шмелев задается тем же вопросом, каким задавался и его современник – выдающийся русский православный мыслитель ХХ века  профессор Н.Е..

Пестов, который в своем капитальном труде “Современная практика православного  благочестия” пишет: “В настоящее время под словом “святые” подразумевают обычно только прославленных и канонизированных Церковью святых… Между тем не то понималось под словом “святые” в первой Апостольской церкви. Апостол Павел вообще всех членов Церквей  Христовых называл “святыми”…” (4). В самом деле,  в своем Послании к Филиппийцам апостол пишет: “…Всем святым во Христе Иисусе, находящимся в Филиппах, с епископами и диаконами: благодать вам и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа” (Фил. 1, 1-2).   Послание заключается словами: “Приветствуют вас все святые, а наипаче из кесарева дома” (Фил. 4, 22).

Радость у Ильи всегда появляется при соприкосновении со
святостью. Шмелев настойчиво подчеркивает это, чтобы затем показать эту радость при написании портрета Анастасии, так или иначе возводимой героем в “святые”. Смысловые поля повести определены сопоставлением и в последующем – уравнением иконы и портрета, живого человека и канонического святого.

Радость уже в  IV главе связывается непосредственно с главным предметом изображения: со святыми. И.Шмелев соединяет представления о рае земном и небесном в изображении молитвы в утреннем саду, молитвы со слезами радости на глазах (“Так хорошо было”).

Не случайно по окончании молитвы впервые услыхал Илья голос Ангела и увидел “белое видение” и “будто во весь сад глаза”. Образ таких глаз  импрессионистичен, подчеркнуто нереалистичен. Более того, он не духовен, а душевен. Эти глаза во весь сад и эта радость – пройдут через всю повесть.

И слова:”Илья весь тот день ходил как во сне и боялся и радовался, что было ему видение… С этого утра положил Илья на сердце свом – служить Богу”.

Здесь возникает вопрос о каноне и отклонении от канона, о духовном откровении и возможной прелести. “Видение” — как его истолковать? Ясно, что Илья – избран и отмечен как художник.

Но – кем? Монашки говорят, “подбирая бледные губы”:  “Благодать Божия на нем”. А если нет? – ведь весь духовный путь Ильи Шаронова – не канонический.

  Все созидаемые им иконы отличаются тем, что в ликах святых  узнаются лица реальных, окружающих его людей.

Так, св. Арефия Печерского он пишет с ликом своего учителя – иконописца Арефия. Змея, побиваемого Георгием-Победоносцем,  — с ликом старого развратника-барина. Св. мученика Терентия написал он с ликом  своего отца Терентия.  В св. преп.

Марии Египетской  узнается Зойка-цыганка, а в храмовой росписи  Страшного Суда – “и маляр Терешка, и Спиридоша-повар, и утонувший в  выгребной яме  Архиша-плотник, и крикливая Любка, и глупенькая Сафо-Сонька, и живописный мастер Арефий… многое множество”.

  Великомученица Анастасия удивительно схожа с барыней Анастасией, в которую влюблен Илья.

Святость в изображении Шмелева очень доступна каждому. Очевидно сам писатель в это время размышлял о природе святости, о том, что спасутся и значит станут святыми у Бога не только те, кто привычно глядит на нас с иконы, а многие-многие “простые” люди.

Подобные рассуждения отсылают нас к книге епископа Варнавы (Беляева), вернее к ее названию – “Искусство святости”.

Мало искушенный еще в духовной жизни Шмелев , очевидно,  ищет пути органичного соединения  церковных канонов и святоотеческих представлений о человеческой жизни и путях спасения с  художественно-литературными представлениями о человеке.

Многие герои повести запечатлены в иконе, сам же Илья как бы воплощается в храме св.  Ильи–Пророка.

Тема человека-Храма, тема строительства Храма  внутри своей души самим человеком – встречается не только в “Неупиваемой чаше”, но и , например, в “Рваном барине”,- повести, в которой социальная тема  органично сплавлена с романтической и духовной.

  Весьма важно, что Анастасию влюбленный Илья пишет и в обычном, “земном” портрете, который поражает посетителей Ляпуновки необычайностью лица, и в “небесной” иконе, с нимбом вокруг головы.

  Хотя в повести прямо не говорится о том, что  лик Богородицы писался с лица Анастасии (очевино, Шмелев знал  подобный же факт из биографии Рафаэля), —  можно заключить об этом с достаточной степенью уверенности, т.к.  художник во время работы над портретом видит как бы два образа: один недосягаемый, “небесный” лик Пресвятой Девы, а другой – любимой земной женщины. При этом Илья дает явно акцентированную в повести “сверхустановку” для себя: “Напишу тебя, не бывшая никогда! И будешь!” (гл.XV).

Описывая то, как  Илья пишет портрет любимой женщины,  автор постоянно употребляет глагол “пить”: “Теперь он пил неустанно из ее  менявшихся глаз”, “в сладострастной истоме пил Илья  ее любовь по ночам – бесплотную, и приходил к ней, не смея взглянуть на чистую”.

Хотя  автор акцентирует страсть Ильи, он в то же время ясно показывает, что доминирует у Ильи не земная страсть, а платоническое чувство, озарившее светом и радостью всю жизнь. Илья как бы обоготворяет предмет своей страсти. Он пьет из “Неупиваемой чаши”.

Читайте также:  Краткое содержание майская ночь или утопленница гоголя точный пересказ сюжета за 5 минут

Конечно, Шмелев не мог не иметь в виду известных Евангельских слов: “Пийте из нея вси… Сия есть кровь Нового Завета…”  Автор попыталс

Сочинение опубликовано: 07.01.2011 понравилось сочинение, краткое содержание, характеристика персонажа жми Ctrl+D сохрани, скопируй в закладки или вступай в группу чтобы не потерять!

Об одном мотиве в повести И.Шмелева “Неупиваемая чаша&quot

Источник: http://www.getsoch.net/ob-odnom-motive-v-povesti-i-shmeleva-quot-neupivaemaya-chasha-quot/

Мне и труда нету, одна радость: о повести И. С. Шмелева «Неупиваемая чаша»

Перед смертью записывает Илья события своей жизни в «итальянскую тетрадь бумаги»:

Хранил дьячок ту тетрадь, а как стали переносить “Неупиваемую Чашу” из трапезной палаты в собор, смутился духом и передал записанное матушке-настоятельнице втайне.

Говорил Каплюга, будто и доселе сохраняется та тетрадь в железном сундуке, за печатями, –  в покоях у настоятельницы. И архиерей знает это и повелел: – Храните для назидания будущему, не оглашайте в настоящем, да не соблазнятся.

Тысячи путей господней благодати, а народ жаждет радости…

Умный, ученый был архиерей тот и хорошо знал тоску человеческого сердца.

Описаний судеб крепостных художников в русской литературе не так уж мало, но Шмелев в «Неупиваемой Чаше» не впадает в народническую патетику, не скатывается в обличения, он просто ведет рассказ о человеческой жизни, в которой поступки определяются присутствием Бога.

Страдая от самодурства старого барина, к которому был вязт в казачки, мальчик идет за утешением в Высоко-Владычный монастырь.

После обедни он остался в храме один и стал молиться украшенной лентами золотой иконе. Какой – не знал. И вот подошла к нему старушка монахиня и спросила с лаской: – Какое у тебя горе, мальчик? Илья заплакал и сказал про свое горе.

Тогда взяла его монахиня за руку и велела молиться так: “Защити-оборони, Пречистая!” И сама стала молиться рядом. – А теперь ступай, с Богом. Скушай просвирку, и укрепишься. Дала из мешочка просвирку, покрестила и вывела из храма. И легко стало у Ильи на сердце.

И уже обучаясь мастерству иконописца в монастыре, получает после молитвы видение.

А Илья весь тот день ходил как во сне и боялся и радовался, что было ему видение: слыхал, как читали монахини в трапезной Жития, что бывают видения к смерти и послушанию.

С этого утра положил Илья на сердце своем – служить Богу.

Тут можно было бы смутиться: видение это – не духовная ли прелесть? Ясно то, что путь Ильи Шаронова – не вполне каноничен, хоть и говорят про него обучавшие его мастера «да это же другой Рублев будет», хоть и считают монахини, что «благодать Божия на нем». Но нет, не прелесть, если понять, что цель автора – не канонизация им созданного образа, а повесть о человеке с Богом в сердце.

«Неупиваемая Чаша» – не житие, хотя Шмелев сознательно вносит элементы столь хорошо знакомой ему житийной литературы. Кротость, смирение, чистота сердца Ильи – показаны не как просто как свойства народного характера (народ тоже очень разный), но несут в себе отблеск Божественного света.

Тема выбора, значимая в русской литературе, возникает в повести, когда Илья, выучившись в Италии, получает приглашение остаться там:

Горячо хвалили его работу. И сказал Терминелли: – Ты – готовый. Теперь можешь ставить на работе свое имя. Не езди, Илья, в Россию. Там дикари, они ничего не понимают. Сказал Илья: – Потому я и хочу ехать.

Сказал удивленный Терминелли: – Здесь ты будешь богатый, а там тебя могут убить кнутом, как раба! Тогда посмотрел Илья на Терминелли и сказал с сердцем:

– Да, могут.

Но там, если я напишу святую Цецилию, будут радоваться, и рука  не подымется на меня с кнутом. А на работе будет стоять мое имя – Илья Шаронов.

Тогда уже по-настоящему включается русский, национальный мотив:

Но весной до тоски тянула душа на родину.
Помнил Илья тихие яблочные сады по весне, милую калину, как снегом заметанные черемухи и убранные ягодами раскидистые рябины.

Помнил синие колокольчики на лесных полянах, восковые свечки ладанной любки, малиновые глазки-звездочки липкой смолянки и пушистые георгины, которыми убирают Животворящий Крест. И снеговые сугробы помнил, вьюжные пути и ледяные навесы в соснах.

Помнил гул осенних лесов, визг и скрип санный в полях и звонкий и гулкий, как колокол, голос мороза в бревнах. Весенние грозы в светлых полях и ласковую, милую с детства радугу.

Бедную церковь видел Илья за тысячи верст, и не манили его богатые, в небо тянувшиеся соборы. Закутку в церкви своей помнил Илья, побитую жестяную купель и выцелованные понизу дощатые иконы в полинялых лентах.

Находясь в раздумьях о выборе пути (вернуться в Россию или все же остаться в Италии, которую так сильно успел полюбить), Илья видит сон о Высоко-Владычнем монастыре, и говорит себе: «Домой поеду, это было мне вразумление». Дома, в Ляпуновке, он расписывает старую церковь:

В цветах и винограде глядели со стен кроткие: Алексей – человек божий и убогий Лазарь. Сторожили оружием – Михаил Архангел с мечом, Георгий с копьем и со щитом, благоверный Александр Невский. Водружали Крест Веры и письмена давали слепым Кирилл и Мефодий.

Вдохновенно читали Писание Иван Златоуст, Григорий Богослов и Василий Великий. Глядели и звали лаской Сергий и Савва. А грозный Илья-мужицкий, на высоте, молниями гремел в тучах.

Шли под широким куполом к лучезарному престолу господа святые мученики, мужи и жены, – многое множество, – ступали по белым лилиям, под золотым виноградом… Смотрел Илья, и больше радовалась душа его. А над входом и по краям его – во всю стену – написал Илья Страшный последний суд, как в полюбившейся ему церковке у Тибра.

Шли в цепях сильные мира – к Смерти, а со светильниками-свечами, под золотым виноградом, радостно грядущие в Жизнь Вечную.

Шли – голы и босы – блаженные, страстотерпцы, нищие духом, плакавшие и смиренные.

Вообще, состояние радости в «Неупиваемой Чаше» постоянно. Радость эта не бытовая, не психологическая – духовная: это радость, проходящая красной нитью в святоотеческой литературе, это радость, о которой свт.Тихон Задонский говорил: «Радость без любви не бывает – где любовь, там и радость».

У Ильи радость соприкасается со святостью. Влюбленный Илья изображает Анастасию и на портрете, который после будет поражать посетителей Ляпуновки («Радостная королева-девочка!») и на иконе ее святой покровительниц, мученицы Анастасии Римляныни тоже видит он черты любимой.

Связь Неба с землей, иконы с портретом – основа повести. Путь ко спасению, путь обычного человека – не отшельника, не аскета – связующая нить шмелевского повествования.

Внешне перекликаясь с «Левшой» и «Тупейным художником», «Неупиваемая Чаша» несет еще и сильнейшее духовное начало: мотивы прозрения и вечной жизни.

Свою работу икону «Неупиваемая Чаша» Илья перед смертью оставляет монастырю:

Приказал Илья  снять покрывало, и увидали все Святую с золотой чашей.

Лик Богоматери был у нее – дивно прекрасный! – снежно-белый убрус, осыпанный играющими жемчугами и бирюзой, и “поражающие” – показалось дьячку – глаза.

Подивился Каплюга, почему без Младенца писана, не уставно, но смотрел и не мог отвести

взора. И совсем убогий, полунемой, кривоногий скотник Степашка смотрел и сказал – радостная.

Рассказ о жизни крепостного художника мог бы показаться совсем далеким, полусказочным-полужитийным, если бы автор не перебрасывал мостик повествования в свое время. Да только ли в свое? И к нам тоже. Ведь меньше ста лет прошло, и мало изменилось.

Смотрят, как валится народ под икону. Смотрят и дачники, и горожане. Дачники любят снимать, когда народ валится под “Упиваемую Чашу”. Улавливают колорит и дух жизни.
Насмотревшись, идут к Козутопову есть знаменитую солянку и слушать хор. Пощелкивают накупленными “кузнецами”, хрустят репой.

Читайте также:  Краткое содержание олдингтон смерть героя точный пересказ сюжета за 5 минут

Спорят о темноте народной.

И мало кто скажет путное.

Источник: http://www.taday.ru/text/1611166.html

Н. И. СОБОЛЕВ

“Неупиваемая Чаша” — произведение переломное в творчестве И. С. Шмелева. И дело здесь не только в том, что, по словам Н. Сорокиной, “…художническая потребность творческих исканий привела его к экспериментированию с новыми сюжетами и формами”1.

В этом произведении впервые вырывается на поверхность художественной ткани евангельский элемент, который до этого, если и присутствовал в произведениях Шмелева, то скрыто, и который является ключом в повести.

В этом смысле было бы уместно говорить не столько о новой форме повести, сколько об иной идейной направленности этого произведения: автор сознательно включает его в евангельскую традицию русской литературы. Тема творчества в ее христианском контексте является той категорией, посредством которой осуществляется эта включенность.

Творчество в христианстве изначально мыслится как Богом данная возможность творить и созидать красоту. В свою очередь, “красота в христианском понимании — категория онтологическая, она неразрывно связана со смыслом бытия… И всякая красота земная — есть только образ в большей или меньшей степени отображающий Первоисточник”2.

Руками художника Бог творит красоту на земле, и поэтому художник понимается как выразитель божественной воли.

Но, чтобы произошел акт творения, художнику необходимо духовно переобразиться, обожиться, обрести в себе частицу любви, способной преобразить все его существо, другими словами, подлинный художник должен стать святым, чтобы познать, а затем выразить Божественную красоту. Этот идеальный образ художника

_______

Сорокина Н. Московиана. М., 1994. С. 131.

597

в русской православной традиции навсегда слит с именем святого Андрея Рублева. Закономерно, что в повести возникает ассоциативная связь между главным героем произведения (крепостным художником Ильей Шароновым, обладающим гениальным даром) и святым иконописцем. Глядя на работу Ильи, иконописец Арефий восклицал:

Да это же другой Рублев будет! Земчуг в навозе обрел, Господи!3

Жизненный путь Ильи последовательно описывается в перспективе становления “идеального” художника, а именно как процесс его обожения, познания Божественной красоты, обретения благодати любви, а в заключение — воплощение этой любви в ряде произведений, вершиной которых явилась чудотворная икона Неупиваемая Чаша.

“Житийная форма” повести, подчеркивает евангельский контекст повествования. Эпизоды искушения героя, на которые обратила внимание Н. Сорокина4, напрямую отсылают нас к житийной традиции. Другой характерной агиографической особенностью повести являются откровения, воплощенные в видениях и снах, которых удостаивается Илья.

Как и в житиях, в повести возникает ситуацией “двоемирия”, коренным образом влияющая на хронотоп произведения.

Проанализируем указанные нами агиографические особенности повести в контексте христианского понимания творчества. Выявим своеобразие темы творчества в “Неупиваемой чаше”.

В житийном повествовании будущий святой часто уже в детстве отличается любовью к праведной жизни, обязательным элементом житий являются испытания святого искушениями. Илья в детстве был взят в покои барина, прозванного за похотливость Жеребцом.

Свой дом барин превратил в блудилище и требовал от Ильи “делать всякие непотребства”. Но среди этой грязи мальчик (как и герой раннехристианского сюжета “праведник в блудилище”) остается чистым и целомудренным. Он мечтает о монастырской жизни.

Илья выдержал искушение блудной страстью, когда его пыталась совратить барская наложница Зойка-цыганка (этот эпизод, очевидно, восходит к рассказу

598

о Иосифе Прекрасном). На фоне этих событий происходит становление Ильи как иконописца, он постигает тонкости иконописного мастерства, а жизнь в барском доме лишь усиливает его стремление к “духовному”. Таким образом, преодоление Ильей искушений становится необходимым условием становления его как художника.

Илья, как и полагается житийному герою, ждет знаков свыше, руководствуется ими в решающие моменты.

Так, он получает откровение, свидетельствующее об обретенной им благодати; юноше в тонком сне является “белое видение, как белая пена или крутящаяся вода на мельнице.

Один миг ему было видение, но узрел будто глядевшие на него глаза”, видение это пробудило в Илье ощущение своего предназначения.

В библейской традиции видений мотив глаз, глядящих с небес на человека, является устойчивой характеристикой отношений между Богом и его пророком. Бог взирает множеством глаз на своего избранника Иезекиля.

В контексте повести этот знак может указывает на то, что Илья стал избранником, встал на путь познания красоты Божьей. С этого момента главный герой начинает искать образы, чтобы выразить полученную благодать.

Замечательно, что характерной особенностью ликов, которые пишет Илья, становятся изумительные, ни на что не похожие глаза. Это и “красные, сияющие лучиками” глаза Арефия на иконе преп.

Арефия Печерского, и “мерцающие несбыточные глаза” Анастасии с ее парадного портрета, и “синие глаза-звезды” великомученика Георгия, и “глаза далекого моря” св. Цицилии — можно сказать, что всю жизнь он искал эти глаза и силой этих глаз творил, воплощая их в каждой своей работе:

Силой, что дали Илье зарницы Бога, небывающие глаза в полнеба; озаряющие зарницы, что открылись ему в тиши рассвета и радостно опалили душу и силой этой творился ее неземной облик (444).

Словно бы Илья хочет разглядеть в том, кого он пишет, виденные им “зарницы”.

По ходу действия герой повести получает еще несколько откровений, которые он воспринимает как “вразумление” от Бога. Вся коллизия повести строится на основе этих видений. В Италии, находясь на распутье, выбрать ли ему богатство и волю на чужбине или полноту духовной

599

жизни, но вместе с тем рабскую долю на родине, Илья видит сон, указывающий ему путь:

Увидал Высоко-владычний монастырь с садами… голые стены с осыпающейся на глазах известкой, кучи мусора на земле и гнезда икон — мерзость и запустение. Тогда поднял лицо свое к Богу Саваофу и увидал на зыбкой дощечке незнаемого старца с кистью. Спросил его: “Кто так надругался над святыней?” Сказал старец: “Иди, Илья! Не надругался никто, а новую роспись делаем, по слову Господню…” (421)

На обратном пути в Россию Илья видит сон, подсказавший, что не суждено ему плавать по большому морю, а судьба его быть в родной деревеньке.

Едет он на корабле мимо зеленого острова… и видит: плывут от острова к кораблю лодки под косыми красными парусами, а в лодках народ всякий. Стали подходить лодки, и увидал Илья, что не греки, не итальянцы, а свои, ляпуновские все… Плывут и машут. Тогда закричал Илья, чтобы опускали якорь… (423)

Илья как бы живет в ином мире, более реальном, чем окружающая его действительность. Свою жизнь он переживает только в перспективе пакибытия. Ведомый знаками свыше, он ощущает мистическую необходимость продолжать жить в России для того, чтобы пройти через посланные ему испытания и постигнуть подлинную творческую благодать.

Таким образом, в повести, как и в житиях, мы сталкиваемся с ситуацией, когда святой является посредником между мирами, ибо он уже при жизни “принадлежит Царствию Небесному”, и через его видения, сны и творения “вечность как бы вторгается в текущую жизнь, переплетаясь с нею… создается небывалая, экстремальная ситуация, коренным и часто роковым образом воздействующая на героя… Это столкновение двух миров, пересечение разных систем отсчета времени и несовместимых пространств порождает ситуацию, в которой действие происходит и там, и здесь и, следовательно, ни там, ни здесь, а на каком-то совершенно ином пространственно-временном уровне, в новом хронотопе”5. В нашем случае действие повести происходит в специфическом чудесном хронотопе средневековой повести. В известной степени Илья обречен уехать

_______

600

из деревни, чтобы затем вернуться. Как бы ни уговаривал Терминелли, а затем Панфил-шорник, Илья не мог остаться за границей, путь его был предопределен.

Чудесным образом пространство повести может расширяться и сжиматься, образуя ходы, из которых главный герой не может вырваться. Поначалу мир героя — это его деревня, она занимает все художественнон пространство. Затем Илья уходит в мир, и пространство резко расширяется, так что родная деревенька исчезает в нем, мир словно поглощает ее.

Снились — были новая земля и новое небо… Море видел Илья — синее земное око, горы — земную грудь, и всесветный город, который называют: Вечный. Радостным, несказанным раскинулся перед ним мир Божий — простор бескрайний… И новое надо всем солнце (418).

После его возвращения мир снова свертывается до пределов Ляпуновки, но пространство при этом приобретает новое качество: оно стремится вверх, к вечному. И мысли Ильи устремлены горе, эти моменты отражены в его творчестве, в котором мир Ляпуновки проецируется в вечность. Свои работы художник населяет знакомыми ему персонажами.

На изображенном в церкви Страшном суде в веренице блаженных и страстотерпцев, грядущих в Жизнь Вечную, идут и “маляр Терешка, и Спиридошка-повар, и утонувший в выгребной яме Архипка-плотник, и кривая Любка, и глупенькая Сафо-Сонька, и живописный мастер Арефий… многое множество” (429).

А в змее, попираемом святым Георгием, все узнали старого барина, Жеребца.

Читайте также:  Краткое содержание лермонтов тамбовская казначейша точный пересказ сюжета за 5 минут

По возвращении в Ляпуновку заканчивается формирование Ильи как художника. Он расписывает церковь — казалось бы, мечта его свершилась, но вот парадокс: его не радует произведение всей его жизни, и не потому что работа была выполнена неискусно, его душа тосковала по горению в “великом огне”.

Это предвкушение любви, которой не знал Илья и без которой его изысканные по форме творения были по сути мертвы. В этот переломный момент, как уже с ним бывало, и получил Илья откровение о Божественной красоте пакибытия.

Сначала в тонком сне увидел Илья глаза “в полнеба”, как когда-то в юности, красота Божья вошла в душу Ильи, обожила его, дала ему новое зрение (“Господи… Твою красоту видел…” — воскликнул Илья), чтобы затем новыми глазами увидеть весь мир:

601

В прозрачном и чутком сне, — видел он, — перекинулась радуга во все небо.

Плыли в эти небесные ворота корабли под красными парусами, шумели морские бури; мерцали негасимые лампады-звезды; сверкали снега на неприступных горах; золотые кресты светились над лесными вершинами; грозы гремели, и наплывали из ушедших далей звуки величественного хорала; и белые лилии в далеких садах, и тихие яблочные сады, облитые солнцем, и радость святой Цецилии, покинутой за морями… (430)

Все виденное, пережитое Ильей слилось и преобразилось в целую вселенную, предстало перед ним в изначальной своей красоте, в соборном своем горнем и дольнем единении, прославляющем дела Божьи.

Воистину необходимо было узнать мир, пройти через все его искушения, стать изощренным художником, чтобы потом увидеть мир Божий, узнать его красоту и стать творцом по подобию Творца. “…Понял Илья, как неистощимо богат он и какую силу имеет”. Илья раскрылся навстречу красоте и был готов вместить в себя еще больше — любовь.

Любовь пришла к нему в образе Анастасии Ляпуновой, его барыни, именно в ней он обрел Божественный источник вдохновения и смог выразить открывшуюся ему красоту.

По поручению хозяина Илья пишет парадный портрет Анастасии, а сам в тайне создает другой портрет, на котором, по выражению Сорокиной, “неземной, уже иконный ее облик”6 — святой с ликом Богородицы с чашей в руках. “Напишу тебя, не бывшая никогда! И будешь!” — говорит Илья своей госпоже.

В ней главный герой видит не просто прекрасную земную женщину, а большее — образ и подобие Творца, и сам, подобно Творцу, который из ничего словом творит миры, “не бывшую никогда” (в идеальном смысле) земную женщину соделает частью вечности, воплощая в ее образе черты Предвечного.

Вот как пишет автор о работе Ильи над портретами Анастасии:

Теперь он пил неустанно из ее менявшихся глаз, первых глаз, которые так сияли. Тысячи глаз видел он на полотнах по галереям, любовно взятых у жизни, но таких не было ни у одной мадонны. Необъятность видел Илья в темнеющей глубине их — необъятность святого света (443).

Илья пишет еще ряд образов, воплотивших в себе светозарную чистоту Анастасии, которые явили как бы разноипостасные проявления святости: св. Анастасия — чистота,

_______

Сорокина Н. Указ. соч. С. 134.

602

целомудрие; Георгий Победоносец — праведный гнев, исполнение Божественной воли, справедливость; образ Анастасии в черном — любовь земная, предчувствие любви небесной и, наконец, Святая с ликом Богородицы — любовь небесная, Божественная.

Неупиваемая чаша — символ нескончаемой животворящей силы, дающей возможность творить, любить, преображать земное в небесное.

Святая с ликом Богородицы — итог всей жизни главного героя, его исканий и творческих озарений, все, что когда бы то ни было переживал Илья, все воплотил он в этой иконе:

Небо, земли и море, тоска ночная и боли жизни, все, чем жил он — все влил Илья в этот чудесный облик (444).

По окончании работы икона являла собой “радость неиспиваемую, претворенную его мукой.” И в этом, пожалуй, был главный смысл иконы — она должна была нести людям радость и утешение.

Ученый монах дописывает на иконе младенца-Христа, приводя ее к каноническому изображению Никейской Божьей Матери, и тем самым придает ей евхаристическое значение. Чаша с младенцем-Христом символизирует Новый Завет (Лк.

 22:20) и одновременно представляет Тело и Кровь Христа (1 Кор. 11:24; Лк. 22:20), которых причащаются христиане на литургии (в виде пресуществленных хлеба и вина), становясь, тем самым, сопричастниками Источника Вечного, частью мистического Тела Христова.

Икона, таким образом, стала частью христианского мира, приобрела общенародное значение.

Созданная силой любви, икона становится чудотворной, как художник, преобразивший свою душу, прошедший по пути теозиса, творит прекрасное, так и Она преображает людей, обращающихся к ней, дает человеческий облик больным, бесноватым.

Смотрят потерявшие человеческий образ на неописуемый лик обезумевшими глазами, что и кто Эта, светло взирающая с Золотой чашей, радостная и влекущая за собой, — и затихают.

Невидящие воспаленные глаза дико взирают на светлый лик и исступленно кричат предсказанное, просимое — “зарекаюсь!”.

Бьются и вопят с проклятиями кликуши, рвут рубахи, обнажая черные, иссыхающие груди, и исступленно впиваются в влекущие за собой глаза (451).

Сбылись слова Ивана Михайловича, сказанные Илье на чужбине, которые тот не понимал:

Помни, Илья: народ породил тебя — народу и послужить должен (418).

603

Неупиваемая чаша живет в народе, к ее чудотворному образу стекаются толпы, тогда как пыльный парадный портрет Анастасии видят лишь случайные гости. Парадный портрет становится символом преходящности, суетности земной жизни, который в представлении Шмелева, очевидно, связывается с кругом пустых людей, что пришли посмотреть на картину, рассказывающую о романтической истории.

Характерной чертой гостей являются смех и пустые повторения уже кем-то сказанных слов: “радостная королева-девочка”, “вторая неразгаданная Мона Лиза”. Ясно, что перед нами люди без почвы, без корней, не способные оценить всю сложность и глубину образа, тогда как Неупиваемая чаша символизирует народную, бьющую через край христианскую стихию, полную жизни, ярмарочного разнообразия.

Композиционно эти два символа противостоят друг другу: начинается повесть рассказом о визите гостей, а заканчивается описанием народного поклонения Неупиваемой чаше. Создается, таким образом, своеобразная разорванная рамочная композиция.

Повествование, с одной стороны, возвращается к ситуации, которая предшествовала событиям, рассказанным в центральной части повести (перед читателями предстают уже знакомые дачники, которые “…спорят о темноте народной. И мало кто скажет путное.

”), с другой — эта ситуация показана на фоне разворачивающегося грандиозного действа народного поклонения иконе Неупиваемая чаша, что дополнительно усиливает впечатление абсурдности жизни вне народа, вне христианской жизни и в то же время как бы разрывает рамку, которая должна была бы фокусировать внимание именно на романтической истории, положенной в основу повествования.

Закономерно, таким образом, что в название повести автор поставил “имя” чудотворной иконы, ставшей в произведении И. С. Шмелева символом сокровенной христианской сущности русского народа.

И это совсем не преувеличение, так как и в жизни чудотворная икона Божией Матери Неупиваемая чаша, явленная в 1878 году, была одним из самых почитаемых образов.

Больше того, автор повести вплетает в рассказ о пребывании иконы Ильи Шаронова в монастыре эпизоды, взятые им из предания об обретении чудотворной иконы “Неупиваемая чаша”. Как и в предании, обретение чудотворной иконы в повести связано с фигурой отставного солдата-пьяницы, получившего

604

исцеление в Высоко-Владычнем монастыре от иконы, получившей название Неупиваемая чаша.

Повесть, в основе которой лежит рассказ о творчестве художника-иконописца Ильи Шаронова, парадоксальным образом оказалась спроецирована на творчество автора. Впервые в этой повести И. С. Шмелев показал, христианскую сущность русского народа, которое стало главной темой, идеей всего его последующего творчества.

Источник: http://philolog.petrsu.ru/filolog/konf/2005/45-sobolev.htm

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector