Краткое содержание тургенев пунин и бабурин точный пересказ сюжета за 5 минут

Повесть Пунин и Бабурин – художественный анализ. Тургенев Иван Сергеевич

В 1874 году, уже на склоне жизни, Иван Сергеевич Тургенев написал повесть «Пунин и Бабурин». В начале этой повести писатель рассказывает о двенадцатилетнем мальчике, внуке богатой помещицы, владелицы старинной дворянской усадьбы.

Позади барского дома раскинулся большой, запущенный сад. В глухих, тенистых уголках этого сада или на крутом берегу старого пруда часто скрывался мальчик от строгих глаз бабушки, отдаваясь детским играм.

В одном из таких уголков и произошла его встреча с трогательно-смешным, добродушным стариком Луниным, который стал вскоре его задушевным другом. Мальчику полюбились живые рассказы Пунина о повадках птиц, о прожитой жизни и то увлечение, с которым он читал стихи старинных русских поэтов. (Данный материал поможет грамотно написать и по теме Повесть Пунин и Бабурин.

Краткое содержание не дает понять весь смысл произведения, поэтому этот материал будет полезен для глубокого осмысления творчества писателей и поэтов, а так же их романов, повестей, рассказов, пьес, стихотворений.

) Слушая своего нового друга, мальчик учился сочувствовать простому человеку, его горестям и радостям, учился понимать красоту звонких стихов, которые с такой торжественностью читал Пунин.

В повести «Пунин и Бабурин» Тургенев использовал воспоминания о своем собственном детстве, о своей дружбе с дворовым, который впервые познакомил будущего писателя с русской литературой. Память об этом простом и душевном русском человеке Тургенев пронес через всю свою жизнь.

Но не только этот светлый эпизод запомнился мальчику-Тургеневу: в его памяти неизгладимо запечатлелась безрадостная жизнь крепостных крестьян и дворовых, которую он видел вокруг себя в орловской усадьбе своей матери Спасском-Лутовинове.

И эти впечатления тоже отразились в повести «Пунин и Бабурин».

В повести нарисован образ бабушки, властной и суровой помещицы.

Она не считает своих крепостных за людей; без всякой вины ссылается на поселение крестьянский парень Ермил только за то, что посмотрел на свою барыню исподлобья и шапку перед ней снял нехотя.

Эта безжалостная помещица во многом напоминает мать писателя, Варвару Петровну, известную своим крутым нравом, бессердечием и жестокими притеснениями крепостных.

Тургенев очень рано понял, как несправедливо и бесчеловечно крепостное право. Его чуткое детское сердце было полно сочувствия к жертвам барского произвола.

Его охватывал стыд от сознания, что и он принадлежит к помещикам, угнетающим народ, что и на него дворовые и крестьяне смотрят, как на обыкновенного барчука, готового в любую минуту расправиться с неугодным ему слугой. Но в действительности Тургенев не был таким барчуком.

Еще ребенком он нередко заступался перед матерью за крепостных, которым грозило наказание — розги, солдатчина или ссылка на тяжелые работы в дальнюю деревню, — и сам никогда не осквернил своих рук побоями.

Шли годы. Мальчик стал юношей, студентом, сначала Московского, а потом Петербургского университета. Его увлекли занятия наукой, философией, он много читал. В студенческих кружках велись жаркие споры о русской литературе, о произведениях Пушкина и Гоголя, об их значении для народа. Передовая молодежь стремилась понять русскую жизнь, объяснить причины народных страданий и нищеты.

Как и многие его сверстники, Тургенев пришел к выводу, что главное зло русской жизни коренится в крепостном праве.

Теперь он понимал, что усадьба его матери не была исключением: не только в Спасском-Лутовинове, но и по всему широкому простору русской земли народ стонал под гнетом помещиков, которые насильственно присвоили себе право собственности над живыми людьми.

Не только в орловском селе, но и по всей России царил безнаказанный произвол дворян, живших в роскоши и довольстве за счет труда крепостных крестьян, в то время как их рабы страдали от нужды и голода.

В начале 1840-х годов Тургенев сблизился с великим критиком и революционным демократом Виссарионом Григорьевичем Белинским. Белинский был вождем передовых русских писателей того времени. Он неустанно звал их служить своим талантом делу освобождения народа.

Под влиянием великого критика мысли Тургенева о русской жизни и русском народе стали особенно ясными и глубокими.

Белинский одобрительно отозвался о первых поэмах и повестях Тургенева, которые привлекали внимание читателей, особенно передовой молодежи, и сделали известным его имя.

Но сам автор не был вполне удовлетворен своими ранними произведениями. Тургеневу хотелось создать такую книгу, которая потрясла бы своей правдой умы и сердца русских людей, как их потрясали лучшие произведения Пушкина, Лермонтова, Гоголя.

Свой большой талант он – готов был отдать на борьбу с главным врагом русского народа — крепостным правом. Тургенев дал себе клятву никогда не примиряться с этим отвратительным и подлым врагом.

Позднее он сам назвал эту клятву «аннибаловской», по имени древнего карфагенского полководца Аннибала (или Ганнибала), который еще девятилетним мальчиком поклялся в непримиримой ненависти к врагам Карфагена — римлянам.

Выполняя эту клятву, Тургенев начал с 1847 года писать

Рассказы, которые составили потом знаменитые «Записки охотника». Эта книга навсегда сделала имя ее автора близким и дорогим каждому грамотному русскому человеку.

«Записки охотника» убедительно показывали, как бесчеловечны и жестоки помещики-крепостники и как беспросветна и трудна жизнь крестьянина-раба.

Они доказывали, что крепостной крестьянин — человек и что по человеческим качествам он много выше своих хозяев, бездушных и жестоких крепостников.

Книга Тургенева воспитывала в сознании русских людей ненависть к крепостничеству, воодушевляла их на борьбу за освобождение народа от власти помещиков, показывала пример горячей любви к русскому народу, в великое будущее которого их автор твердо верил.

Источник: http://www.testsoch.info/povest-punin-i-baburin-xudozhestvennyj-analiz-turgenev-ivan-sergeevich/

Книга Пунин и Бабурин читать онлайн бесплатно, автор Иван Тургенев на Fictionbook

Скачать на ЛитРес

Старый лакей Филиппыч вошел, по обыкновению на цыпочках, с повязанным в виде розетки галстуком, с крепко стиснутыми – «чтобы не отдавало духом» – губами, с седеньким хохолком на самой середине лба; вошел, поклонился и подал на железном подносе моей бабушке большое письмо с гербовой печатью. Бабушка надела очки, прочла письмо…

– Сам он тут? – спросила она.

– Чего изволите? – робко проговорил Филиппыч.

– Бестолковый! Тот, кто привез письмо, – тут?

– Тутот-ка, тутот-ка… В конторе сидит.

Бабушка погремела своими янтарными четками…[1]

1
  Чётки – нанизанные на шнурок бусы, употреблявшиеся для отсчитывания прочитанных молитв.

[Закрыть]

– Вели ему явиться… А ты, сударь, – обратилась она ко мне, – сиди смирно.

Я и так не шевелился в своем уголку, на присвоенном мне табурете.

Бабушка держала меня в ежовых рукавицах!

Минут пять спустя вошел в комнату человек лет тридцати пяти, черноволосый, смуглый, с широкоскулым рябым лицом, крючковатым носом и густыми бровями, из-под которых спокойно и печально выглядывали небольшие серые глаза. Цвет этих глаз и выражение их не соответствовали восточному складу остального лица. Одет был вошедший человек в степенный, долгополый сюртук. Он остановился у самой двери и поклонился – одной головою.

– Твоя фамилия Бабурин? – спросила бабушка и тут же прибавила про себя: «Il a l’air d’un arménien»[2]

2
  «Il a l’air d’un arménien» (фр.) – «Он похож на армянина».

[Закрыть]

.

– Точно так-с, – отвечал тот глухим и ровным голосом. При первом слове бабушки: «твоя» – брови его слегка дрогнули. Уж не ожидал ли он, что она будет его «выкать», говорить ему: вы?

Читайте также:  Краткое содержание салтыков-щедрин соседи точный пересказ сюжета за 5 минут

– Ты русский? православный?

– Точно так-с.

Бабушка сняла очки и окинула Бабурина медлительным взором с головы до ног. Он не опустил глаз и только руки за спину заложил. Собственно, меня больше всего интересовала его борода: она была очень гладко выбрита, но таких синих щек и подбородка я отроду не видывал!

– Яков Петрович, – начала бабушка, – в письме своем очень тебя рекомендует, как человека «тверёзого» и трудолюбивого; однако отчего же ты от него отошел?

– Им, сударыня, в их хозяйстве другого качества люди нужны.

– Другого… качества? Этого я что-то не понимаю. – Бабушка снова погремела четками. – Яков Петрович мне пишет, что за тобою две странности водятся. Какие странности?

Бабурин легонько пожал плечами:

– Не могу знать, что́ им угодно было назвать странностями. Разве вот, что я… телесного наказания не допускаю.

Бабушка удивилась:

– Неужто ж Яков Петрович тебя наказывать хотел?

Темное лицо Бабурина покраснело до самых волос.

– Не так вы изволили понять меня, сударыня. Я имею правилом не употреблять телесного наказания… над крестьянами.

Бабушка удивилась больше прежнего, даже руки приподняла.

– А! – промолвила она наконец и, нагнувши голову несколько набок, еще раз пристально осмотрела Бабурина. – Это твое правило? Ну, это мне совершенно все равно; я тебя не в приказчики прочу, а в конторщики, в писцы. Почерк у тебя каков?

– Пишу я хорошо-с, без ошибок орфографических.

– И это мне все равно. Мне – главное, чтобы четко было, да без этих прописных новых букв с хвостами, которых я не люблю. А какая твоя другая странность?

Бабурин помялся на месте, кашлянул…

– Быть может, господин помещик изволил намекать на то, что я не один.

– Ты женат?

– Никак нет-с… но…

Бабушка нахмурилась.

– Со мной живет одно лицо… мужеского пола… товарищ, убогий человек, с которым я не расстаюсь… вот уже, почитай, десятый год.

– Он твой родственник?

– Нет-с, не родственник – товарищ. Неудобств от него никаких по хозяйству произойти не может, – поспешил прибавить Бабурин, как бы предупреждая возражения. – Живет он на моих харчах, помещается в одной со мной комнате; скорей пользу он должо́н принесть, так как грамоте он обучен, без лести сказать, в совершенстве и нравственность имеет примерную.

Бабушка выслушала Бабурина, пожевывая губами и щурясь.

– Он на твоем иждивении живет?

– На моем-с.

– Ты его из милости содержишь?

– По справедливости… так как бедного человека обязанность есть – помогать другому бедному.

– Вот как! Впервое слышу. Я до сих пор полагала, что это скорей обязанность богатых людей.

– Для богатых, осмелюсь доложить, это занятие… а для нашего брата…

– Ну, довольно, довольно, хорошо, – перебила бабушка и, подумав немного, промолвила в нос, что всегда было дурным знаком: – А каких он лет, твой нахлебник?

– Моих лет-с.

– Твоих? Я полагала, он твой воспитанник.

– Никак нет-с; он мой товарищ – и притом…

– Довольно, – вторично перебила бабушка. – Ты, значит, филантроп[3]

3
  Филантроп – благотворитель, человек, помогающий бедным.

[Закрыть]

. Яков Петрович прав: в твоем звании – это странность большая. А теперь поговорим-ка о деле. Я тебе растолкую, какие будут твои занятия. Да вот еще насчет жалованья… Que faites vous ici?[4]4
  Que faites vous ici? (фр.) – Что вы здесь делаете?

[Закрыть]

– прибавила вдруг бабушка, обратив ко мне свое сухое и желтое лицо. – Allez étudier votre devoir de mythologie[5]5
  Allez étudier votre devoir de mythologie (фр.). – Идите займитесь вашим сочинением по мифологии.

[Закрыть]

.

Я вскочил, подошел к бабушкиной ручке и отправился – не изучать мифологию, а просто в сад.

Сад в бабушкином имении был очень стар и велик и заканчивался с одной стороны проточным прудом, в котором не только водились караси и пескари, но даже гольцы попадались, знаменитые, нынче почти везде исчезнувшие гольцы.

В голове этого пруда засел густой лозняк; дальше вверх, по обоим бокам косогора, шли сплошные кусты орешника, бузины, жимолости, терна, проросшие снизу вереской и зорей.

Лишь кое-где между кустами выдавались крохотные полянки с изумрудно-зеленой, шелковистой, тонкой травой, среди которой, забавно пестрея своими розовыми, лиловыми, палевыми шапочками, выглядывали приземистые сыроежки и светлыми пятнами загорались золотые шарики «куриной слепоты».

Тут по веснам певали соловьи, свистали дрозды, куковали кукушки; тут в летний зной стояла прохлада – и я любил забиваться в эту глушь и чащу, где у меня были фаворитные[6]

6
  Фаворитные места – любимые, излюбленные места.

[Закрыть]

, потаенные местечки, известные – так, по крайней мере, я воображал! – только мне одному. Вышедши из бабушкиного кабинета, я прямо отправился в одно из тех местечек, прозванное мною «Швейцарией». Но каково было мое изумление, когда, еще не добравшись до «Швейцарии», я сквозь частый переплет полузасохших прутьев и зеленых ветвей увидал, что кто-то открыл ее кроме меня! Какая-то длинная-длинная фигура, в желтом фризовом балахоне и высоком картузе, стояла на самом облюбленном мною местечке! Я подкрался поближе и разглядел лицо, совершенно мне незнакомое, тоже предлинное, мягкое, с небольшими красноватыми глазками и презабавным носом: вытянутый, как стручок, он точно повис над пухлыми губками; и эти губки, изредка вздрагивая и округляясь, издавали тонкий свист, между тем как длинные пальцы костлявых рук, поставленные дружка против дружки на вышине груди, проворно двигались круговращательным движением. Время от времени движение рук замирало, губы переставали свистать и вздрагивать, голова наклонялась вперед, как бы прислушиваясь. Я пододвинулся еще поближе, вгляделся еще внимательнее… Незнакомец держал в каждой руке по небольшой плоской чашечке, вроде тех, которыми дразнят и заставляют петь канареек. Сук хрустнул у меня под ногою; незнакомец дрогнул, устремил свои слепые глазенки в чащу и попятился было… да наткнулся на дерево, охнул и остановился.

Я вышел на полянку. Незнакомец улыбнулся.

– Здравствуйте, – промолвил я.

– Здравствуйте, барчук!

Мне не понравилось, что он меня назвал барчуком. Что за фамильярность!

– Что вы здесь делаете? – спросил я строго.

– А вот видите, – отвечал он, не переставая улыбаться. – Птичек на пение вызываю. – Он показал мне свои чашечки. – Зяблики отлично ответствуют! Вас, по младости ваших лет, пение пернатых должно услащать беспременно! Извольте прислушать: я стану щебетать – а они за мною сейчас – как приятно!

Он начал тереть свои чашечки. Точно, зяблик отозвался на ближней рябине. Незнакомец засмеялся беззвучно и подмигнул мне глазом.

Смех этот и это подмигивание – каждое движение незнакомца, его шепелявый, слабый голос, выгнутые колени, худощавые руки, самый его картуз, его длинный балахон – все в нем дышало добродушием, чем-то невинным и забавным.

– Вы давно сюда приехали? – спросил я.

– А сегодня.

– Да вы не тот ли, о котором…

– Господин Бабурин с барыней говорил? Тот самый, тот самый.

– Вашего товарища Бабуриным зовут, а вас?

– А меня – Пуниным. Пунин моя фамилия; Пунин. Он Бабурин, а я Пунин. – Он опять зажужжал чашечками. – Слышите, слышите зяблика… Как заливается!

Мне этот чудак вдруг «ужасно» полюбился. Как почти все мальчики, я с чужими либо робел, либо важничал, а с этим я словно век был знаком.

– Пойдемте со мною, – сказал я ему: – я знаю местечко еще лучше этого; там есть скамейка: мы сесть можем, и плотина оттуда видна.

Читайте также:  Краткое содержание рассказов ромена роллана за 2 минуты

– Извольте, пойдемте, – отвечал нараспев мой новый приятель. Я пропустил его вперед. На ходу он переваливался, шмыгал ногами и затылок назад закидывал.

Я заметил, что у него сзади на балахоне, под воротником, болталась небольшая кисточка.

– Что это у вас такое висит? – спросил я.

– Где? – переспросил он и пощупал воротник рукою. – А! Эта кисточка? Пущай ее! Значит, для красы пришита. Не мешает.

Источник: https://fictionbook.ru/author/ivan_sergeevich_turgenev/punin_i_baburin/read_online.html

Иван Сергеевич Тургенев. Пунин и Бабурин

   Старый лакей Филиппыч вошел, по обыкновению на цыпочках, с повязанным в виде розетки галстуком, с крепко стиснутыми – «чтобы не отдавало духом» – губами, с седеньким хохолком на самой середине лба; вошел, поклонился и подал на железном подносе моей бабушке большое письмо с гербовой печатью. Бабушка надела очки, прочла письмо…   – Сам он тут? – спросила она.   – Чего изволите? – робко проговорил Филиппыч.   – Бестолковый! Тот, кто привез письмо, – тут?   – Тутот-ка, тутот-ка… В конторе сидит.

   Бабушка погремела своими янтарными четками…[1]

   – Вели ему явиться… А ты, сударь, – обратилась она ко мне, – сиди смирно.   Я и так не шевелился в своем уголку, на присвоенном мне табурете.   Бабушка держала меня в ежовых рукавицах!   Минут пять спустя вошел в комнату человек лет тридцати пяти, черноволосый, смуглый, с широкоскулым рябым лицом, крючковатым носом и густыми бровями, из-под которых спокойно и печально выглядывали небольшие серые глаза. Цвет этих глаз и выражение их не соответствовали восточному складу остального лица. Одет был вошедший человек в степенный, долгополый сюртук. Он остановился у самой двери и поклонился – одной головою.

   – Твоя фамилия Бабурин? – спросила бабушка и тут же прибавила про себя: «Il a l’air d’un arménien»[2].

   – Точно так-с, – отвечал тот глухим и ровным голосом. При первом слове бабушки: «твоя» – брови его слегка дрогнули. Уж не ожидал ли он, что она будет его «выкать», говорить ему: вы?   – Ты русский? православный?   – Точно так-с.   Бабушка сняла очки и окинула Бабурина медлительным взором с головы до ног. Он не опустил глаз и только руки за спину заложил. Собственно, меня больше всего интересовала его борода: она была очень гладко выбрита, но таких синих щек и подбородка я отроду не видывал!   – Яков Петрович, – начала бабушка, – в письме своем очень тебя рекомендует, как человека «тверёзого» и трудолюбивого; однако отчего же ты от него отошел?   – Им, сударыня, в их хозяйстве другого качества люди нужны.   – Другого… качества? Этого я что-то не понимаю. – Бабушка снова погремела четками. – Яков Петрович мне пишет, что за тобою две странности водятся. Какие странности?   Бабурин легонько пожал плечами:   – Не могу знать, что́ им угодно было назвать странностями. Разве вот, что я… телесного наказания не допускаю.   Бабушка удивилась:   – Неужто ж Яков Петрович тебя наказывать хотел?   Темное лицо Бабурина покраснело до самых волос.   – Не так вы изволили понять меня, сударыня. Я имею правилом не употреблять телесного наказания… над крестьянами.   Бабушка удивилась больше прежнего, даже руки приподняла.   – А! – промолвила она наконец и, нагнувши голову несколько набок, еще раз пристально осмотрела Бабурина. – Это твое правило? Ну, это мне совершенно все равно; я тебя не в приказчики прочу, а в конторщики, в писцы. Почерк у тебя каков?   – Пишу я хорошо-с, без ошибок орфографических.   – И это мне все равно. Мне – главное, чтобы четко было, да без этих прописных новых букв с хвостами, которых я не люблю. А какая твоя другая странность?   Бабурин помялся на месте, кашлянул…   – Быть может, господин помещик изволил намекать на то, что я не один.   – Ты женат?   – Никак нет-с… но…   Бабушка нахмурилась.   – Со мной живет одно лицо… мужеского пола… товарищ, убогий человек, с которым я не расстаюсь… вот уже, почитай, десятый год.   – Он твой родственник?   – Нет-с, не родственник – товарищ. Неудобств от него никаких по хозяйству произойти не может, – поспешил прибавить Бабурин, как бы предупреждая возражения. – Живет он на моих харчах, помещается в одной со мной комнате; скорей пользу он должо́н принесть, так как грамоте он обучен, без лести сказать, в совершенстве и нравственность имеет примерную.   Бабушка выслушала Бабурина, пожевывая губами и щурясь.   – Он на твоем иждивении живет?   – На моем-с.   – Ты его из милости содержишь?   – По справедливости… так как бедного человека обязанность есть – помогать другому бедному.   – Вот как! Впервое слышу. Я до сих пор полагала, что это скорей обязанность богатых людей.   – Для богатых, осмелюсь доложить, это занятие… а для нашего брата…   – Ну, довольно, довольно, хорошо, – перебила бабушка и, подумав немного, промолвила в нос, что всегда было дурным знаком: – А каких он лет, твой нахлебник?   – Моих лет-с.   – Твоих? Я полагала, он твой воспитанник.   – Никак нет-с; он мой товарищ – и притом…

   – Довольно, – вторично перебила бабушка. – Ты, значит, филантроп[3]. Яков Петрович прав: в твоем звании – это странность большая. А теперь поговорим-ка о деле. Я тебе растолкую, какие будут твои занятия. Да вот еще насчет жалованья… Que faites vous ici?[4] – прибавила вдруг бабушка, обратив ко мне свое сухое и желтое лицо. – Allez étudier votre devoir de mythologie[5].

   Я вскочил, подошел к бабушкиной ручке и отправился – не изучать мифологию, а просто в сад.  

   Сад в бабушкином имении был очень стар и велик и заканчивался с одной стороны проточным прудом, в котором не только водились караси и пескари, но даже гольцы попадались, знаменитые, нынче почти везде исчезнувшие гольцы.

В голове этого пруда засел густой лозняк; дальше вверх, по обоим бокам косогора, шли сплошные кусты орешника, бузины, жимолости, терна, проросшие снизу вереской и зорей.

Лишь кое-где между кустами выдавались крохотные полянки с изумрудно-зеленой, шелковистой, тонкой травой, среди которой, забавно пестрея своими розовыми, лиловыми, палевыми шапочками, выглядывали приземистые сыроежки и светлыми пятнами загорались золотые шарики «куриной слепоты».

Тут по веснам певали соловьи, свистали дрозды, куковали кукушки; тут в летний зной стояла прохлада – и я любил забиваться в эту глушь и чащу, где у меня были фаворитные[6], потаенные местечки, известные – так, по крайней мере, я воображал! – только мне одному. Вышедши из бабушкиного кабинета, я прямо отправился в одно из тех местечек, прозванное мною «Швейцарией».

Но каково было мое изумление, когда, еще не добравшись до «Швейцарии», я сквозь частый переплет полузасохших прутьев и зеленых ветвей увидал, что кто-то открыл ее кроме меня! Какая-то длинная-длинная фигура, в желтом фризовом балахоне и высоком картузе, стояла на самом облюбленном мною местечке! Я подкрался поближе и разглядел лицо, совершенно мне незнакомое, тоже предлинное, мягкое, с небольшими красноватыми глазками и презабавным носом: вытянутый, как стручок, он точно повис над пухлыми губками; и эти губки, изредка вздрагивая и округляясь, издавали тонкий свист, между тем как длинные пальцы костлявых рук, поставленные дружка против дружки на вышине груди, проворно двигались круговращательным движением. Время от времени движение рук замирало, губы переставали свистать и вздрагивать, голова наклонялась вперед, как бы прислушиваясь. Я пододвинулся еще поближе, вгляделся еще внимательнее… Незнакомец держал в каждой руке по небольшой плоской чашечке, вроде тех, которыми дразнят и заставляют петь канареек. Сук хрустнул у меня под ногою; незнакомец дрогнул, устремил свои слепые глазенки в чащу и попятился было… да наткнулся на дерево, охнул и остановился.

   Я вышел на полянку. Незнакомец улыбнулся.   – Здравствуйте, – промолвил я.   – Здравствуйте, барчук!   Мне не понравилось, что он меня назвал барчуком. Что за фамильярность!   – Что вы здесь делаете? – спросил я строго.   – А вот видите, – отвечал он, не переставая улыбаться. – Птичек на пение вызываю. – Он показал мне свои чашечки. – Зяблики отлично ответствуют! Вас, по младости ваших лет, пение пернатых должно услащать беспременно! Извольте прислушать: я стану щебетать – а они за мною сейчас – как приятно!   Он начал тереть свои чашечки. Точно, зяблик отозвался на ближней рябине. Незнакомец засмеялся беззвучно и подмигнул мне глазом.   Смех этот и это подмигивание – каждое движение незнакомца, его шепелявый, слабый голос, выгнутые колени, худощавые руки, самый его картуз, его длинный балахон – все в нем дышало добродушием, чем-то невинным и забавным.   – Вы давно сюда приехали? – спросил я.   – А сегодня.   – Да вы не тот ли, о котором…   – Господин Бабурин с барыней говорил? Тот самый, тот самый.   – Вашего товарища Бабуриным зовут, а вас?   – А меня – Пуниным. Пунин моя фамилия; Пунин. Он Бабурин, а я Пунин. – Он опять зажужжал чашечками. – Слышите, слышите зяблика… Как заливается!   Мне этот чудак вдруг «ужасно» полюбился. Как почти все мальчики, я с чужими либо робел, либо важничал, а с этим я словно век был знаком.   – Пойдемте со мною, – сказал я ему: – я знаю местечко еще лучше этого; там есть скамейка: мы сесть можем, и плотина оттуда видна.   – Извольте, пойдемте, – отвечал нараспев мой новый приятель. Я пропустил его вперед. На ходу он переваливался, шмыгал ногами и затылок назад закидывал.   Я заметил, что у него сзади на балахоне, под воротником, болталась небольшая кисточка.   – Что это у вас такое висит? – спросил я.   – Где? – переспросил он и пощупал воротник рукою. – А! Эта кисточка? Пущай ее! Значит, для красы пришита. Не мешает.

Читайте также:  Краткое содержание кортасар игра в классики точный пересказ сюжета за 5 минут

Источник: http://TheLib.ru/books/ivan_sergeevich_turgenev/punin_i_baburin-read.html

Муму – краткое содержание

На окраине Москвы в одном доме жила престарелая барыня в окружении многочисленной дворни. Из всех её слуг был один глухонемой дворник – Герасим. Он был мужик богатырского роста и крепкой силы.

Наняли его на службу из деревни, где он трудился за четверых. Он привык к сельской жизни, работы там всегда было много, поэтому город ему сначала не понравился.

Здесь житьё шло спокойно, а обязанностей у Герасима было мало.

Это доводило первое время его до тоски, он чувствовал себя зверем, которого посадили в клетку, но потихоньку он привык к городской жизни. Герасим всегда исправно исполнял обязанности, за что заслужил почет и уважение не только среди слуг, но и во всей околице. Нрав у него был серьезный и строгий, что даже петухи не дрались при нем.

Жил он себе тихо, но через год с ним случилось одно событие.

Влюбился он в прачку Татьяну. Это была женщина маленького роста, белокурая и худенькая. Когда-то её можно было назвать красавицей, но тяжёлая судьба и бесконечная работа за копейки отняли у неё красоту.

Немой Герасим начал проявлять к прачке заботу и уделять внимание.

То подарит ей ленту, то петушка сахарного принесет, а потом вообще взял её под своё покровительство, чтобы дворня её не обижала своими насмешками.

Но служил у старухи-барыни башмачник Капитон – горький пропойца. Чтобы наставить его на путь истинный и образумить, решила барыня его женить на Татьяне. Гаврила, её дворецкий, долго ломал голову, как всё устроить, поскольку боялся, что Герасим, узнав о таком решении, разнесет весь дом.

Сам Башмачник Капитон испугался не на шутку, узнав о женитьбе, а Татьяна приняла весть безропотно и смиренно.

Дворецкий посовещался с остальной прислугой и придумал, чтобы Татьяна притворилась пьяной, ведь Герасим не выносил пичуг. Девушку научили, что нужно делать, чтобы хитрость удалась.

И действительно, когда Герасим увидел Татьяну в пьяном состоянии, он сам толкнул её в объятья Капитона.

У Герасима каких-либо изменений в поведении не замечалось, только в день, когда играли свадьбу, он приехал с реки без воды, разбив бочку на дороге, да коня чистил так, что он шатался, словно былинка от ветра.

Но брак не пошёл Капитону на пользу, и через год он совсем спился, за что был отправлен в деревню вместе с женой Татьяной. Герасим на прощанье подарил ей платок, который давно купил для неё, поцеловал по-христиански и хотел, было, проводить до заставы, но повернул назад на Крымском броду.

Когда он возвращался вдоль реки, то увидел, как кто-то барахтается в воде. Он приблизился и разглядел маленького щеночка, который никак не мог выбраться из воды. Он подхватил беднягу и сунул себе за пазуху. Весь вечер Герасим в своей коморке возился со щенком, уснув только под утро, но радостным сном.

Герасим ухаживал за своей собачкой так, как ни одна мать не способна ухаживать за своим ребенком.

Через восемь месяцев щеночек превратился в пушистую породистую испанскую собачонку, которая везде ходила за Герасимом. А он, поскольку не мог говорить, звал её Муму.

Она была очень ласковой и умной на редкость, но любила преданно только Герасима. В дом барыни она никогда не заходила и всегда ожидала хозяина у входа на крыльце.

Там и жил бы Герасим, довольный своим бытием, если бы не один случай, который потряс всю его жизнь.

Случилось это утром. Барыня гуляла со своими приживалками по двору и увидела Муму, которая, по обыкновению, ждала Герасима. Заинтересовавшись хорошенькой собачкой, барыня велела принести её к ней в покои.

Собачка дрожала всем телом, потому что никогда не видела таких покоев. По приказу барыни ей налили молока, но Муму к нему не притронулась, а когда старуха захотела её погладить, та вообще зубы оскалила.

Тогда барыня велела слугам убрать собаку из её дома, чтобы она её никогда не видела. Герасим бегал по всей Москве, разыскивая свою любимую Муму. Он так страдал, что даже не поехал утром за водой.

Но Муму к нему вернулась однажды ночью с оборванной веревкой на шее. От счастья Герасим чуть ума не лишился. Он спрятал собачку в свою коморку и выгуливал её только по ночам. Но глухонемой не знал, что Муму лает по ночам. Однажды, когда он выгуливал её ночью, она облаяла пьяницу, которого увидела на дороге. Вся дворня слышала этот лай и барыня тоже. Она приказал извести собачонку.

Её приказ был передан Герасиму. Тот знаками показал, что разберется сам. Он надел праздничный кафтан и, привязав Муму на шею веревку, вышел с ней из двора.

Дворовый Брошка, которого послали присмотреть за Герасимом, сказал, что тот зашёл с Муму в трактир, заказал щи и покормил ими собаку. Только две скупых слезы скатились с глаз Герасима. Затем он нанял лодку и поплыл на середину реки вместе с Муму.

Там он привязал собаке на шею два кирпича, которые нашёл на берегу и, зажмурившись, бросил её в воду. Когда же он опять открыл глаза, лодку уже унесло далеко от того места.

Герасим вернулся домой, собрал свои пожитки и пошёл назад в деревню. Шёл он два дня. Староста очень удивился, когда увидел его, но была пора сенокоса, поэтому Герасима сразу отправили работать.

Источник: http://tululu.org/sam/kratkoe_soderzhanie/turgenev_ivan_sergeevich/mumu.html

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector