Краткое содержание колодец и маятник эдгара по точный пересказ сюжета за 5 минут

Колодец и маятник. Эдгар По. Пересказ часть первая

Сочинение на отлично! Не подходит? => воспользуйся поиском у нас в базе более 20 000 сочинений и ты обязательно найдешь подходящее сочинение по теме Колодец и маятник. Эдгар По. Пересказ часть первая!!! =>>>

Смерть убежала, так как жизнь и избавление пришли (лат.).

Я изнемог, смертельно изнемог от этих долгих мучений и, когда, наконец, решили и мне разрешили сесть, ощутил, что теряю сознание. Приговор — жуткий смертный приговор — это было последнее, что я еще расслышал. А потом голоса инквизиторов будто слились в неясный глухой гул.

Он навеял мне мысль о каком-либо вращающемся движении — может, тем, что напомнил грохотание мельничного колеса. Тем не менее, это только на короткую минутку, так как вскоре я уже ничего не слышал. Видеть, однако, я еще видел, и это до ужаса выразительно.

Я видел уста судей в черных мантиях.

Те уста казались мне белыми, белее, чем лист бумаги, на котором я пишу эти слова, и уродливо тонкими, так как проступала в них безжалостная твердость, неуклонная решительность и холодное пренебрежение к человеческим мучениям. Я видел, как с их уст еще сходили слова, которые были для меня приговором Судьбы.

Я видел, как те уста растягивались, когда провозглашали мне смерть. Я видел, как они произносили мое имя, и вздрагивал, так как не слышал ни одного звука. И видел, проникаясь неудержимым ужасом, как легенько, едва заметно колыхаются черные завесы на стенах зала. А тогда в мне на глаза попались семь высоких свечек на столе.

Сперва я увидел в них символ какого-то милосердия, они были словно белые хрупкие ангелы, которые явились спасти меня. И вдруг ум мой затуманила волна коварного томления, каждая жилка во мне затрепетала, будто я затронул провод от гальванической батареи, вместо ангелов явились бестелесные призраки с огненными головами, и я понял, что помощи от них не дождусь.

И тогда, будто роскошная музыкальная фраза, закралась ко мне мысль, что это должен быть могильный покой. Она пришла тихо и исподволь, как будто задолго до того, как суть ее полностью раскрылась, но, едва лишь ум мой воспринял ее и примирился с ней, фигуры судей, чудесным образом исчезли с глаз моих, высокие свечки растаяли, огонь их потух, и легла черная тьма.

Все ощущения мои поглотил дикий бездонный поток, как тот, что ввергает душу в ад. И воцарились тишина, спокойствие и ночь

Я лежал, не открывая глаз. Я ощущал, что лежу навзничь. Когда я протянул руку, она тяжело упала на что-то влажное и твердое. Так пролежала она длительное время, пока я силился постичь, где я и что со мной творится. Вопреки всему своему желанию я не отваживался открыть глаза, ужасаясь первого взгляда на окружающее.

Не то, чтобы я боялся увидеть что-то отталкивающее, нет — мне становилось жутко именно от мысли, что я не увижу вообще ничего! В конце концов, в бесшабашном порыве я быстро раскрыл глаза. Наиболее плохие мои опасения все-таки оправдались! Меня окружала чернота вечной ночи. Я задыхался. Мрак стоял такой густой, что угнетал, душил меня. Воздух был ужасно затхлый.

Я лежал все так же неподвижно и силился быть в состоянии мыслить. Я воскрешал в памяти обычаи инквизиторского судопроизводства, стараясь выяснить свое нынешнее положение. Приговор уже объявили, и то очень давно, как мне казалось. Но я ни на минуту не допускал мысли, что я мертвый.

Такое предположение, чтобы мы там не читали в романах, совсем не совместимо с реальной действительностью. Но где же я и что со мной? Я знал, что осужденных на смерть обычно казнят на аутодафе, и одно из них было предназначено в тот вечер для меня, когда состоялся мой суд. Неужели меня оставили в тюрьме ждать несколько месяцев до следующей смертной казни? Нет, такое невозможно.

Выполнение приговора не заведено надолго откладывать. Да и что говорить, моя тюрьма, как и все камеры смертников в Толедо, имели каменный пол и немного света в них все-таки просачивалось…

Распростертые мои руки, в конце концов, уперлись в какую-то твердую преграду. Это была стена, видимо, строящаяся из камня — очень гладенькая, скользкая и холодная. Я тронулся дальше вдоль стены, осторожно ступая каждый шаг.

Я протянул руку вперед и вздрогнул, убедившись, что мое тело лежит на самом краешке круглой пропасти, глубины которого я, конечно, не мог и приблизительно определить в ту минуту. Ощупывая кладку на стене, я был в состоянии отломать комочек и бросил его в пропасть.

Немало секунд я слушал, как он звонко отскакивает от стен ямы, все ниже и ниже, пока, в конце концов, послышался всплеск воды, повторенный громким эхом. В тот самый миг где-то вверху надо мною быстро, будто бы отворились и сразу же затворились какие-то двери, слабый лучик света вскрыл мрак и потух.

Я выразительно увидел, какую судьбу мне уготовано, и поздравлял себя, что так своевременно споткнулся и упал. Еще один шаг — и я простился бы с миром.

Дрожа всем телом, я отполз назад от стены: лучше уж смерть на месте, чем рисковать возможностью оказаться в одном из этих ужасных колодцев, которые рисовало мое воображение.

В своем возбуждении я много долгих часов не мог закрыть глаз, но, в конце концов, таки задремал. Проснувшись, возле себя я нашел, как и в прошлый раз, буханку и кувшин с водой. Меня мучила жгучая жажда, и я выпил кувшин одним махом. К воде, вероятно, домешали что-то снотворное, так как едва лишь я выпил, как меня снова одолела дремота.

Я заснул глубоким сном — незыблемым, словно в могиле. Долго ли сон длился, этого я, конечно, не мог знать; тем не менее, когда я снова раскрыл глаза, вокруг меня рассвело. В неестественно желто-зеленом свете, источник которого открылся мне лишь со временем, я увидел размер и очертания тюрьмы.

Относительно величины ее, то я очень ошибался: свод стен тянулся всего на двадцать пять ярдов, не больше.

Обходя ее на ощупь, я находил теперь немало углов, и подумал, что она очень неправильной формы — это так поразительно всецелый мрак влияет на человека, который пробудился из летаргии или сна! Углы оказались просто неравномерно расположенными неглубокими впадинами или нишами. Вообще же тюрьма была квадратной формы.

Стены будто бы выложены из камня, как мне сперва показалось. На самом деле они были из огромных плит железа или какого-то другого металла, швы между которыми или стыки и образовывали впадины.

Металлическую поверхность покрывала чья-то бездарная лепнина — безобразные и отталкивающие подобия, рожденные суеверными представлениями монахов о потусторонней жизни. Скелеты в угрожающих позах, которые должны были воплощать демонов, да и другие, куда более страшные образы, искажали всю стену.

Я заметил, что очертания этих химер проступали довольно четко, тогда как краски, казалось, выцвели и потускнели, будто от влаги. Пол, как я теперь увидел, был каменный. Посреди помещения зияло отверстие круглой пропасти, пасти которой мне повезло избегнуть.

Глянув вверх, я увидел потолок своей тюрьмы. Он был футов на тридцать-сорок от пола и строением не очень отличался от стен. На одной из его плит внимание мое привлекло оригинальное изображение. Это была нарисована фигура Смерти, как ее обычно изображают, только вместо косы она держала, то ли мне так показалось при беглом взгляде, предлинный маятник.

Что-то в виде этого механизма заставило меня, однако, присмотреться к нему внимательнее. Изображение маятника было именно надо мною, и мне не раз показалось, что он движется. Еще через миг я убедился в этом. Движения маятника были короткие и, ясная вещь, медленные. Несколько минут я следил за ним, пронизанный страхом, но еще больше — удивлением.

Устав, в конце концов, наблюдать его монотонное движение, я отвел взгляд вбок.

Сочинение опубликовано: 11.11.2014 понравилось сочинение, краткое содержание, характеристика персонажа жми Ctrl+D сохрани, скопируй в закладки или вступай в группу чтобы не потерять!

Колодец и маятник. Эдгар По. Пересказ часть первая

Источник: http://www.getsoch.net/kolodec-i-mayatnik-edgar-po-pereskaz-chast-pervaya/

Краткое содержание “Колодец и маятник” По

Рассказчик переносит инквизиторские пытки в тюрьме. Последние слова, которые он слышит, – слова смертного приговора. Приговоренный падает в обморок. Открыв глаза, он обнаруживает, что находится в полнейшей темноте. Боясь, что его замуровали заживо, он вскакивает на ноги и идет вперед.

Поняв, что оказался в довольно просторном помещении, рассказчик делает вывод, что ему досталась не самая страшная судьба. Наконец он натыкается на стену и вспоминает об ужасах и ловушках Инквизиции.

Пытаясь определить размеры камеры, он начинает двигаться вдоль стены, но спотыкается, растягивается на полу и в изнеможении впадает в беспамятство.

Очнувшись, повествователь нащупывает ломоть хлеба и миску с водой. После трапезы узник продолжает свои исследования, спотыкается и падает у самого края глубокого колодца. Тут он понимает, какая ему уготована казнь – он должен был во мгле угодить в этот колодец, как и многие другие бедолаги. Однако, рассказчику везет – он очень вовремя спотыкается.

После этого пугающего открытия рассказчик долго не может заснуть, но наконец ему это удается. Проснувшись, он вновь находит ломоть хлеба и миску с водой. К воде очевидно что-то подмешано, так как рассказчика охватывает непонятная сонливость, и он опять засыпает.

Придя в себя, узник видит, что все освещено зеленоватом светом. Его камера оказывается намного меньше, чем он предполагал, а посередине находиться глубокий колодец. Изменяется и положение заключенного.

Он оказывается крепко привязанным к какой-то деревянной раме – свободными остались только голова и левая рука, с помощью которой он мог…дотянуться до миски. Рассказчика мучает жажда, но, к своему ужасу, воды он возле себя не находит.

Тюремщики желают увеличить муки пленника – в миске лежит остро приправленное мясо.

Жертва осматривает потолок своей камеры и видит на нем изображение смерти, только вместо косы в руке у нее маятник, который двигается. Появляются крысы, и повествователь с большим трудом отгоняет их от мяса.

Читайте также:  Краткое содержание произведений маяковского за 2 минуты

Через некоторое время рассказчик опять смотрит наверх и с ужасом замечает, что маятник заметно опустился, а его нижний конец, острый как бритва, имеет форму серпа. Крысы словно ждут смерти пленника, чтобы устроить кровавое пиршество, и в голову рассказчика приходит идея. Он намазывает связывающий его ремень жиром из тарелки.

Привлеченные запахом крысы прыгают на тело узника и принимаются за умащенную подпругу. Животные разгрызают ремень, когда маятник уже прорезает одежду пленника и проходится по его груди. Рассказчик прогоняет своих спасителей и осторожно выскальзывает из под движущегося лезвия. Маятник тотчас же останавливается, поднимается к потолку и исчезает.

Рассказчику удается избежать очередной мучительной кончины.

Вдруг в камере происходит перемена – ее стены раскаляются и начинают сжиматься, все ближе подступая к узнику. вскоре в камере не остается свободного места, и повествователь вынужден подойти к колодцу.

Ему кажется, что жизнь окончена. Рассказчик, одежда на котором уже тлеет, готовится прыгнуть в бездонный колодец, но в самый последний момент его хватает рука. Это – генерал Лассаль. Французские войска вошли в Толедо.

Инквизиция теперь во власти своих врагов.

(Пока оценок нет)
Loading…Вы сейчас читаете сочинение Краткое содержание “Колодец и маятник” По« Анализ стихотворения Фета “Еще вчера, на солнце млея”

Источник: http://schoolessay.ru/kratkoe-soderzhanie-kolodec-i-mayatnik-po/

Эдгар По — Колодец и маятник. Рассказы

Здесь можно скачать бесплатно «Эдгар По — Колодец и маятник. Рассказы» в формате fb2, epub, txt, doc, pdf. Жанр: foreign-sf, издательство ЛитагентФолио3ae616f4-1380-11e2-86b3-b737ee03444a, год 2017.

Так же Вы можете читать книгу онлайн без регистрации и SMS на сайте LibFox.Ru (ЛибФокс) или прочесть описание и ознакомиться с отзывами.

На Facebook В Твиттере В Instagram В Одноклассниках Мы Вконтакте

Описание и краткое содержание «Колодец и маятник. Рассказы» читать бесплатно онлайн.

В эту книгу включены разнообразные по жанру, контрастные по сюжету новеллы американского поэта и прозаика Эдгара Аллана По (1809–1849) – мистические, иронично-юмористические, психологические, детективные, фантастические и приключенческие, в которых героев подстерегают опасности («Низвержение в Мальстрем»), совершаются и раскрываются дедуктивным методом ужасные преступления («Убийства на улице Морг»), господствует страх («Колодец и маятник»), происходят встречи с потусторонним («Морэлла»), описывается полет Ганса Пфааля на Луну. Автор и сегодня заставляет поверить читателя в необъяснимое, и кажется, что эти невероятные события могли происходить на самом деле.

Эдгар Аллан По

Колодец и маятник: рассказы

Серия «Школьная библиотека украинской и зарубежной литературы» основана в 2010 году

https://www.youtube.com/watch?v=bsaEgua9gLs

Перевод с английского

Предисловие и примечания

Киры Шаховой

Художник-оформитель

О. А. Гугалова

План-проспект серии утвержден Министерством образования и науки Украины

Эдгар Аллан По написал относительно немного. Все созданное им в области поэзии и прозы можно объединить в двух томах: in quarto – стихи, in folio – рассказы. Но под обложками этих книг на удивление много шедевров мирового уровня. Время уже отобрало лучшее из наследия писателя, и мы до сих пор удивляемся величию и необычности таланта По.

Произведения «Ворон», «Аннабель Ли», «Улялюм», «Эльдорадо», «Падение дома Ашеров», «Маска Красной Смерти», «Черный кот», «Золотой жук» живут в памяти поколений читателей, как ослепительная образная и чувственная вспышка. Музыка и краски этих произведений, как все необычное, новаторское, дерзкое, запечатлеваются в сознании навсегда.

Однако время сглаживает необычность, новаторство тиражируется и становится нормой, дерзкое в искусстве прошлого уже никого не раздражает.

Тем удивительнее, что творчество американского художника и в наши дни, более чем полтора века после его смерти, привлекает свежестью и силой, очаровывает художественной неповторимостью, глубокой оригинальностью.

Эта оригинальность заметна и на фоне мирового романтизма, в частности американского. Эдгар По – романтик в полном, даже абсолютном смысле этого слова. Все его творчество насквозь романтично. Не менее романтичны и все взлеты и падения его человеческой судьбы от самой колыбели до могилы.

Его литературный портрет, созданный далекими от объективности современниками, типичен для романтика. Особенно знаменательно, что и воображаемый автопортрет, написанный его пером, тоже романтический.

Характерно, что в обоих вымышленное заступает настоящее, фантазия торжествует над реальностью, карикатура или идеализация заменяет истинный образ.

Все это только подтверждает тот неоспоримый факт, что американский классик жил и писал по законам романтизма.

Одним из этих законов еще со времен немецких романтиков – Новалиса, братьев Шлегелей или Тика, – то есть с 90-х годов XVIII века, было создание собственной личности по определенному канону.

Они теоретически обосновали необходимость воспитания своих чувств, собственноручного плетения жизненной канвы и шитья узоров на ней по очерченному образцу.

В своем очерке о поэзии Эдгара По российский американист А. Зверев пишет: «Это было характерное свойство романтического сознания, выражение тоски по идеалу, которая вызвала к жизни самый романтизм.

Сложился особый тип поведения, возникал тщательно продуманный образ скептика, бунтовщика, извечного бродяги, полного пренебрежения к окружающей нищете, измученного разочарованием, неверием и неудовлетворенного жаждой действия, которое призвано заменить весь существующий порядок вещей».

С Эдгаром По случилось так, что созданный им образ романтического поэта превратился в своеобразную маску и маска приросла к его лицу, миф автора «Лигейи» для многих стал более убедительным и живым, чем сама реальность его характера и жизни.

Каким было лицо писателя – этого «зеркала души»? К счастью, сохранилось несколько портретов По, автопортрет и очень выразительный дагерротип (1849 г.), который чаще всего репродуцируют в изданиях его произведений.

Первое, что бросается в глаза, очень высокий широкий лоб, светлый лоб мыслителя, окруженный легкими волнистыми русыми волосами. В ясных больших глазах внимание, усталость и грусть. Красивые прямые, длинные брови. Большой нос отнюдь не классической формы и небольшие, тонкие, крепко сжатые, скорбные уста.

Это лицо незаурядного и несчастливого человека. На нем проступают воля и малодушие, упрямство и капризность.

А вот как характеризует писателя благосклонная к нему близкая знакомая писательница Фрэнсис Осгуд: «Я всегда считала его образцом изящества, благородства и великодушия… Его красивая надменная голова, темные глаза, которые источали сияние избранности, сияние чувства и мысли, его манеры – все это было сочетанием невероятного величия и нежности… Особенно величественной казалась мне простая и поэтическая душа Эдгара По. Он был веселым, искренним, остроумным; то сдержанным, то капризным, как избалованный ребенок, но даже во время тяжелого литературного труда он находил ласковое слово, добрую улыбку для мягкой, молодой и обожаемой жены и ко всем гостям относился внимательно и любезно. Бесконечные часы проводил он за столом… всегда старательный, терпеливый, записывая своим прекрасным письмом замечательные фантазии, которые непрерывно порождал его блестящий и острый ум».

Но есть и совсем другие характеристики, которые рисуют неприглядную, а иногда отталкивающую фигуру. Наделяя По чертами в лучшем случае демона, а в худшем – просто негодяя, люди, которые по тем или иным причинам не любили писателя, шли навстречу пожеланиям публики.

Известно же, что и в наше время массовый потребитель культуры обожает творить кумиров и сбрасывать их с пьедесталов, захлебывается от радости, сплетничая об известных художниках.

Во времена По именно писатели, их личность, их частная жизнь привлекали внимание, выполняли в обществе ту роль, которую теперь играют звезды кино и эстрады.

При жизни американского мастера необычность его натуры и определенная эксцентричность поведения вызывали у многих современников одновременно и отрицание, и нездоровый интерес. После его смерти над созданием ложного образа писателя старательно поработал первый биограф По, его недоброжелательный исполнитель завещания Руфус Грисуолд.

Как оказалось впоследствии, для своего «мемуара», следовательно, для литературного портрета По этот литератор просто «одолжил» черты персонажа из романа «Кэкстона» англичанина Бульвера-Литтона, переписав характеристику бульверовского романтического злодея Фрэнсиса Вивьена.

И читатели поверили злой выдумке Грисуолда, потому что стремились видеть именно такую типичную литературно-романтическую личность.

Эдгар По был художником новейшей эпохи, то есть, как почти каждый литератор буржуазного мира, зарабатывал на существование собственным пером, чего не знали большинство его предшественников еще в конце XVIII века.

Его безжалостно эксплуатировали издатели, часто он сидел без гроша в кармане, из-за материальных затруднений отчаивался.

Его ежедневным трудом было не только высокое творчество, но и журналистские, редакторские подработки.

Писатель родился и почти безвыездно прожил всю жизнь в Соединенных Штатах – молодой стране, где тон задавала победная буржуазия новой формации, полная рвения, силы, стремительности. Экономика страны семимильными шагами двигалась путем научно-технического прогресса.

США гордились республиканским образом правления, демократическими институтами, а также молодостью и перспективами на будущее.

Однако и при демократическом строе возникали острые социальные, национальные и культурные проблемы, привлекавшие к себе внимание как внутри страны, так и за ее пределами (вспомним хотя бы то, что писал об Америке после своего путешествия за океан Чарлз Диккенс).

Будучи сыном своего времени и своей страны, а кроме того, уязвимым художником, Эдгар По и в личной жизни, и в творчестве в определенной степени отражал то, что его окружало, порой остро и преувеличено.

Оригинальность его творчества и личности многим европейцам казалась несовместимой с господствующим представлением о нормированности, пуританстве, обывательской бесцветности американского общества, его рационализме и прагматизме, бездуховности, враждебности всему интеллектуальному.

Отсюда пошло не раз повторенное утверждение о чуждости По духу Соединенных Штатов. Лаконично это выразил Бернард Шоу: «Как мог появиться в Америке этот изящный художник, настоящий аристократ литературы?» В этом высказывании только доля правды.

Когда за пределами Соединенных Штатов стали больше известны произведения писателей и мыслителей эпохи По, их сложные духовные искания, когда раскрылся весь массив американского романтизма как своеобразного и красочного явления, автор «Падения дома Ашеров» или «Маски Красной Смерти», «Ворона» или «Колоколов» уже не казался странным исключением, а, наоборот, хорошо вписывался в общую картину литературного процесса США тридцатых-сороковых годов XIX столетия и становился рядом с такими выдающимися художниками, как Мелвилл или Торо, Эмерсон или Дикинсон, был самым значительным из них.

Читайте также:  Краткое содержание рассказов камю за 2 минуты

Действие многих произведений По происходит или в Европе, или в условной экзотической стране. Героям присущи общечеловеческие, а не конкретно-исторические или национальные черты.

Писатель иногда даже может показаться вненациональным, особенно в сравнении с таким чисто американским писателем, как автор «Приключений Тома Сойера» и «Приключений Гекльберри Финна».

Правда, стертость национальных черт, космополитическая универсальность вообще присущи некоторым романтическим произведениям (не менее, кстати, чем ярко выраженный национальный характер – другим). И даже не воссоздав в реалистических образах национальную жизнь американцев, По – очень американский художник.

Как продолжатель прозаической традиции своего старшего современника Вашингтона Ирвинга и оппонент поэтов-трансценденталистов, предтеча Уитмена, Марка Твена, Брет-Гарта и пр.

, как художник, он откликался на потребности американских читателей, писал о том, что интересовало и волновало именно его соотечественников, и, наконец, как автор сатир на американскую предприимчивость, безоговорочный оптимизм и хвастовство, на прессу и литературу США, По был, бесспорно, национальным художником. Характерные особенности жизни родины отразились в интеллектуальном своеобразии многих его рассказов, в культе рацио, в научно-фантастической тематике, особом интересе к техническим изобретениям, воспевании ученого, путника, пионера новых земель.

Источник: https://www.libfox.ru/678221-edgar-po-kolodets-i-mayatnik-rasskazy.html

Книга Колодец и Маятник. Автор — По Эдгар Аллан. Содержание — Эдгар Аллан По КОЛОДЕЦ И МАЯТНИК

Impia tortorum longas hic turba furores Sanguinis innocui, non satiata, aluit. Sospite nunc patria, fracto nunc funeris antro, Mors ubi dira fuit, vita salusque patent.[1]

Четверостишие, сочиненное для ворот рынка, который решили построить на месте Якобинского клуба в Париже

Я изнемог; долгая пытка совсем измучила меня; и когда меня наконец развязали и усадили, я почувствовал, что теряю сознание. Слова смертного приговора — страшные слова — были последними, какие различило мое ухо. Потом голоса инквизиторов слились в смутный, дальний гул. Он вызвал в мозгу моем образ вихря, круговорота, быть может, оттого, что напомнил шум мельничного колеса.

Но вот и гул затих; я вообще перестал слышать. Зато я все еще видел, но с какой беспощадной, преувеличенной отчетливостью! Я видел губы судей над черными мантиями. Они показались мне белыми — белей бумаги, которой я поверяю зти строки, — и ненатурально тонкими, так сжала их неумолимая твердость, непреклонная решимость, жестокое презрение к человеческому горю.

Я видел, как движенья этих губ решают мою судьбу, как зти губы кривятся, как на них шевелятся слова о моей смерти. Я видел, как они складывают слоги моего имени; и я содрогался, потому что не слышал ни единого звука. В эти мгновения томящего ужаса я все-таки видел и легкое, едва заметное колыханье черного штофа, которым была обита зала. Потом взгляд мой упал на семь длинных свечей на столе.

Сначала они показались мне знаком милосердия, белыми стройными ангелами, которые меня спасут; но тотчас меня охватила смертная тоска, и меня всего пронизало дрожью, как будто я дотронулся до проводов гальванической батареи, ангелы стали пустыми призраками об огненных головах, и я понял, что они мне ничем не помогут.

И тогда-то в мое сознанье, подобно нежной музыкальной фразе, прокралась мысль о том, как сладок должен быть покой могилы.

Она подбиралась мягко, исподволь и не вдруг во мне укрепилась; но как только она наконец овладела мной вполне, лица судей скрылись из глаз, словно по волшебству; длинные свечи вмиг сгорели дотла; их пламя погасло; осталась черная тьма; все чувства во мне замерли, исчезли, как при безумном падении с большой высоты, будто сама душа полетела вниз, в преисподнюю. А дальше молчание, и тишина, и ночь вытеснили все остальное.

https://www.youtube.com/watch?v=xSMrkrzAVrg

Это был обморок; и все же не стану утверждать, что потерял сознание совершенно. Что именно продолжал я сознавать, не берусь ни определять, ни даже описывать; однако было потеряно не все. В глубочайшем сне — нет! В беспамятстве — нет! В обмороке — нет! В смерти — нет! Даже в могиле не все потеряно. Иначе не существует бессмертия.

Пробуждаясь от самого глубокого сна, мы разрываем зыбкую паутину некоего сновиденья. Но в следующий миг (так тонка эта паутина) мы уже не помним, что нам снилось. Приходя в себя после обморока, мы проходим две ступени: сначала мы возвращаемся в мир нравственный и духовный, а потом уж вновь обретаем ощущение жизни физической.

Возможно, что, если, достигнув второй ступени, мы бы помнили ощущения первой, в них нашли бы мы красноречивые свидетельства об оставленной позади бездне.

Но бездна эта — что она такое? И как хоть отличить тени ее от могильных? Однако, если впечатления того, что я назвал первой ступенью, нельзя намеренно вызвать в памяти, разве не являются они нам нежданно, неведомо откуда, спустя долгий срок? Тот, кто не падал в обморок, никогда не различит диковинных дворцов и странно знакомых лиц в догорающих угольях; не увидит парящих в вышине печальных видений, которых не замечают другие, не призадумается над запахом неизвестного цветка, не удивится вдруг музыкальному ритму, никогда прежде не останавливавшему его внимания.

Среди частых и трудных усилий припомнить, среди упорных стараний собрать разрозненные приметы того состояния кажущегося небытия, в какое впала моя душа, бывали минуты, когда мне мнился успех; не раз — очень ненадолго — мне удавалось вновь призвать чувства, которые, как понимал я по зрелом размышленье, я мог испытать не иначе, как во время своего кажущегося беспамятства. Призрачные воспоминанья невнятно говорят мне о том, как высокие фигуры подняли и безмолвно понесли меня вниз, вниз, все вниз, пока у меня не захватило дух от самой нескончаемости спуска. Они говорят мне о том, как смутный страх сжал мне сердце, оттого что сердце это странно затихло. Потом все вдруг сковала неподвижность, точно те, кто нес меня (зловещий кортеж!), нарушили, спускаясь, пределы беспредельного и остановились передохнуть от тяжкой работы. Потом душу окутал унылый туман. А дальше все тонет в безумии — безумии памяти, занявшейся запретным предметом.

Вдруг ко мне вернулись движение и шум — буйное движение, биение сердца шумом отозвалось в ушах. Потом был безмолвный провал пустоты. Но тотчас шум и движение, касание — и трепет охватил весь мой состав. Потом было лишь ощущение бытия, без мыслей — и это длилось долго.

Потом внезапно проснулась мысль и накатил ужас, и я уже изо всех сил старался осознать, что же со мной произошло. Потом захотелось вновь погрузиться в беспамятство. Потом душа встрепенулась, напряглась усилием ожить и ожила. И тотчас вспомнились пытки, судьи, траурный штоф на стенах, приговор, дурнота, обморок.

И опять совершенно забылось все то, что уже долго спустя мне удалось кое-как воскресить упорным усилием памяти.

Я пока не открывал глаз. Я понял, что лежу на спине, без пут. Я протянул руку, и она наткнулась на что-то мокрое и твердое. Несколько мгновений я ее не отдергивал и все соображал, где я и что со мной. Мне мучительно хотелось оглядеться, но я не решался. Я боялся своего первого взгляда.

Я не боялся увидеть что-то ужасное, нет, я холодел от страха, что вовсе ничего не увижу. Наконец с безумно колотящимся сердцем я открыл глаза. Самые дурные предчувствия мои подтвердились. Чернота вечной ночи окружала меня. У меня перехватило дыхание. Густая тьма будто грозила задавить меня, задушить. Было нестерпимо душно.

Я неподвижно лежал, стараясь собраться с мыслями. Я припомнил обычаи инквизиции и попытался, исходя из них, угадать свое положение. Приговор вынесен; и, кажется, с тех пор прошло немало времени. Но ни на миг я не предположил, что умер.

Такая мысль, вопреки выдумкам сочинителей, нисколько не вяжется с жизнью действительной; но где же я, что со мной? Приговоренных к смерти, я знал, обычно казнили на аутодафе, и такую казнь как раз уже назначили на день моего суда.

Значит, меня снова бросили в мою темницу, и теперь я несколько месяцев буду ждать следующего костра? Да нет, это невозможно. Отсрочки жертве не дают. К тому же у меня в темнице, как и во всех камерах смертников в Толедо, пол каменный, и туда проникает тусклый свет.

Вдруг мое сердце так и перевернулось от ужасной догадки, и ненадолго я снова лишился чувств. Придя в себя, я тотчас вскочил на ноги; я дрожал всем телом. Я отчаянно простирал руки во все стороны. Они встречали одну пустоту. А я шагу не мог ступить от страха, что могу наткнуться на стену склепа. Я покрылся потом.

Он крупными каплями застыл у меня на лбу. Наконец, истомясь неизвестностью, я осторожно шагнул вперед, вытянув руки и до боли напрягая глаза в надежде различить слабый луч света. Так прошел я немало шагов; но по-прежнему все было черно и пусто. Я вздохнул свободней.

Я понял, что мне уготована, по крайней мере, не самая злая участь.

Я осторожно продвигался дальше, а в памяти моей скоро стали тесниться несчетные глухие слухи об ужасах Толедо. О здешних тюрьмах ходили странные рассказы — я всегда почитал их небылицами, — до того странные и зловещие, что их передавали только шепотом.

Что, если меня оставили умирать от голода в подземном царстве тьмы? Иди меня ждет еще горшая судьба? В том, что я обречен уничтожению, и уничтожению особенно безжалостному, и не мог сомневаться, зная нрав своих судей.

Лишь мысль о способе и часе донимала и сводила меня с ума.

Читайте также:  Краткое содержание гоголь невский проспект точный пересказ сюжета за 5 минут

1

Источник: https://www.booklot.ru/authors/po-edgar-allan/book/kolodets-i-mayatnik/content/3172982-edgar-allan-po-kolodets-i-mayatnik/

Колодец и маятник

Пытки и мучения, тайные ловушки Инквизиции в каменной тюрьме — хрупкость человеческой жизни в рассказе «Колодец и маятник» Эдгара По, гениального поэта, создателя кошмаров, детективных и фантастических рассказов, так и не оцененного современниками в Америке.

«Он почти всегда берет саму исключительную действительность, ставит своего героя в самое исключительное внешнее или психологическое положение, и с какою силою проницательности, с какою поражающею верностию рассказывает он о состоянии души этого человека! Кроме того, в Эдгаре По есть именно одна черта, которая отличает его решительно от всех других писателей и составляет резкую его особенность: это сила воображения».

Ф.Достоевский

На нашем сайте вы можете скачать книгу «Колодец и маятник» Эдгар Аллан По бесплатно и без регистрации в формате fb2, читать книгу онлайн или купить книгу в интернет-магазине.

Эту проблему Эдгар По затрагивает в своем небольшом рассказе, показывая, что может случиться, если применять по отношению к пациентам «систему поблажек»

4/5julia-sunshine

Его советы оказываются довольно просты и наверно ими пользуются и современные писатели

3/5elena4352

Небольшой рассказик читался через силу с постоянной проверкой количества оставшихся страниц

3/5elena4352

Всё, что можно сказать по поводу этого рассказа, можно сказать практически про любое произведение Эдгара По — и это по-своему неплохо, если любишь подобные вещи, конечно

4/5sher2408

Рассказ, хоть и маленький, но держит в напряжении до самого конца.

4/5ryzhalex

При этом книга конечно же может иметь весьма большой объем и давить им на мозг

4/5platinavi

Во-первых, именно он считается прародителем детективной литературы вообще

5/5Coffee_limon

Я порекомендовала бы ее тем, кто любит фантастику , любителям произведений Эдгара По, так же тем, кто хочет только познакомиться с его творчеством

3/5lihoxka

С самого начала читателю очевиден конец истории, и тем не менее он оказывается неожиданным

4/5redpanda

Некоторые считают Стивена Кинга классиком жанра, я считаю истинный классиком Эдгар Аллан По, и эта книга — достойное подтверждение тому

4/5Маттиас

Я сначала вообще воспринял его, как рассказ-приключение, рассказ-повествование

5/5Hombre_Humor

Советую эту книгу читать ночью при свете свечи или за бокалом вина, чтобы глубже прочувствовать утонченность слога писателя, всю изысканность его стиля.

4/5A-tanasija32

Информация обновлена: 13.03.2018

Источник: http://avidreaders.ru/book/kolodec-i-mayatnik.html

Колодец и маятник (Le puits et le pendule)

Реж. Александр Астрюк

Франция, 37 мин., 1969 год

https://www.youtube.com/watch?v=guj3BjFQxR4

Вопрос о соотношении литературы и кинематографа сопровождал историю кино с момента его появления.

Причем нередко этот вопрос формулировался в ультимативной форме – может и должно ли кино избежать участи литературного лакея, доказав, таким образом, свою художественную самобытность? [1] Если попытаться структурировать, но и  заметно упростить множество попыток ответа на данный вопрос, то можно сказать, что идеи внелитературной (или даже антилитературной) сущности кино были преимущественно артикулированы в сфере экспериментального и авангардного кино. Тогда как массовое кино в полной мере проявило свою зависимость от литературы, заняв место и начав играть роль книги в сознании обычного зрителя, некогда читателя. Или, как написал про «классический фильм» К. Метц, что последний «является преемником великой эпохи романа XIX века» и что «он выполняет ту же самую социальную функцию – функцию, которой роман ХХ века, все менее и менее диегетический и репрезентативный, начал постепенно пренебрегать» [2]. В свете подобного деления кинематографа на две его части – «классическое (=литературное) кино» VS «киноавангард» – особенно интересными представляются те случаи из истории кино, когда их авторы, напрямую связывая себя с литературной традицией, тем не менее, выходили за рамки общепринятого киноязыка, раздвигая или видоизменяя сами его границы. Творчество французского режиссера Александра Астрюка представляется одним из наиболее ярких примеров такого рода.

Астрюк начал свой путь в кино по образцу, который прославили несколько позже режиссеры французской «новой волны», т.е. как теоретик, горевший желанием доказать на практике верность своей теории кино. Но еще и до начала деятельности в качестве кинокритика он уже стал сопричастным миру кино.

«Тесно связанный с писательской молодежью Сен-Жермен де Прэ, он пишет свой первый роман «Каникулы», который издает НРФ («Нувель Решю Франсез»), и затем занимается журналистикой. Он ведет хронику в «Комба» и «Экран Франсе». Кино привлекает его внимание.

Он публикует статью, о которой мы уже говорили и организует киноклуб, возглавляемый Жаном Кокто, «Объектив 49».

Желая на практике применять свой принцип «камера – вечное перо», он снимает два короткометражных узкопленочных фильма, которые, однако, никогда смонтированы не были: «Туда и обратно» (1948) и «Улисс и дурные встречи»» [3].

Литературные корни и (или) отвращение к примитивному восприятию кино как зрелищного аттракциона подтолкнули Астрюка к написанию своего рода кино-манифеста, в полной мере отобразившего его взгляд на природу и задачи кинематографа.

«Последовательно кино было ярмарочным аттракционом, развлечением, аналогичным бульварным театрам, средством сохранить для нас картины эпохи. Постепенно кино становится языком.

Язык — это, собственно, форма, посредством которой художник может выразить свою мысль, как бы абстрактна она ни была, передать волнующие его чувства так же, как в любом очерке или романе. Вот почему я обозначаю эту новую эпоху в кино формулой «камера – вечное перо».

Это название имеет совершенно точный смысл: оно означает, что кино мало-помалу освобождается от чисто зрелищной тирании, от кадра ради кадра, от примитивного рассказа, от конкретности, становясь таким же гибким и острым способом выражения, как литературная речь. …

В одной статье в «Комба» Морис Надо сказал: «Живи Декарт сегодня, он писал бы романы». Прошу Надо простить меня, но сегодня Декарт заперся бы в своей комнате с 16-миллиметровой камерой и записал бы на пленку свои «Речи о методах», потому что только кино в состоянии должным образом их передать. …

В наше время произведения кино можно считать эквивалентными по их глубине и значению романам Фолкнера, Мальро, работам Сартра и Камю. … Постановка—это не способ иллюстрирования или показ чего-то, а подлинная литература. Автор пишет своей камерой, как писатель своим пером». [4]

Из всего вышесказанного следует, что задачей Астрюка является не апологетика литературной природы кино, а стремление «подтянуть» кино до тех уровней, которых достигла литература и превзойти их.

Астрюк, по всей видимости (его слова о Декарте тому хороший пример), смотрит на разные формы языка как на различные способы выражения авторского замысла. Преимуществом кино относительно литературы могут стать его современные технические возможности.

Но при этом вряд ли уместно говорить об их сущностном противопоставлении или соперническом столкновении.

Уже первые фильмы Астрюка – «Багряный занавес» (1953, по одноименному рассказу Барбея д’Орвиля из сборника «Исчадия ада») и «Дурные встречи» (1955, по роману Сесиль Сен-Лоран «Проклятая мешанина») – являют развитие авторских представлений о литературе (в) кино. Так, «Багряный занавес» строится на своеобразном сочетании авторского монолога и сопровождающих его образов.

«Я строил мой фильм на зрительном комментировании текста, при котором старался сохранить присущий ему тон. Изображения и диалоги идут параллельно, никогда не дублируясь. Их задача – воссоздать атмосферу и восстановить весь процесс пути к смерти, который делает из произведения Барбея д'Оревиля нечто противоположное любовной истории – почти трагедию» [5].

«Дурные встречи» лишь на первый взгляд кажутся шагом в сторону более конвенционального кино, в котором слова и образы оказываются синхронизированы. Принципиальным отличием от массовой кинопродукции тех лет становится мастерское усложнение нарратива.

Этот фильм встретил смешанные отзывы, вплоть до полного неприятия, возможно, не в последнюю очередь по причине кажущейся авторской холодности, его чрезмерного формализма, или, по выражению П. Лепроона «из-за заботы о совершенстве формы» [6]. Однако подобные оценки, отсылки к Брессону или О.

Уэллсу, которые увидели некоторые критики в первых фильмах Астрюка, со всей очевидностью представляются необоснованными, если обратиться к более поздней его работе – фильму «Колодец и маятник».

«Колодец и маятник» по первому впечатлению кажется совершенно верной экранизацией оригинала, одноименного рассказа Эдгара По. Казалось бы, в таком случае на лицо противоречие выше заявленным суждениям Астрюка, так как он как бы слагает с себя задачи автора, лишь четко следуя замыслу – букве и духу – рассказа.

Но стоит обратить внимание на характер самого рассказа, чтобы понять, что Астрюк не идет проторенной более ранними экранизациями дорогой: рассказ По представляет собой практически бессобытийный монолог героя, узника испанской инквизиции. Более того, отсутствие действий совершенно не компенсируется детальным описанием пыток.

Элементы такого рода описания присутствуют (собственно, уже название раскрывает все тайны), но эти детали оттеняются особенной речью, воссоздающий уникальный и ужасающий чувственный опыт узника. Таким образом, рассказ «Колодец и маятник» воплощает скорее некоторую атмосферу или аромат (смерти, отчаяния и т.д.), нежели рассказывает историю.

Поэтому перевод текста на язык образов заметно усложняется.

Поначалу создается впечатление, что Астрюк идет кратчайшим путем, прибегая к помощи закадрового авторского монолога, буквально цитирующего основные реплики героя рассказа. В свою очередь, детали и место пыток с почтением к оригиналу запечатлевает камера.

Но очевидно, что эффект слова, наложенного на конкретный образ, слабее эффекта слова, вычитанного в книге, слова, оставленного наедине с читателем. Простое дублирование рассказа визуальным потоком, несомненно, должно было бы ослабить напряжение, присутствующее в рассказе. Но фильм Астрюка обладает каким-то поразительным саспенсом, возможно, даже более устрашающим, чем рассказ По.

Поэтому, по всей видимости, за кажущейся простотой структуры этого фильма (монолог – образ) сокрыто нечто не совсем очевидное.

Возможно, единственное, что отличает фильм от рассказа – это отсутствие эмоционального облегчения, несмотря на «счастливый» на фабульном уровне конец (герой не погибает от пыток и слышит/встречает французскую армию, должную освободить его от рук инквизиции). Последний абзац рассказа позволяет вздохнуть с облегчением:

Источник: http://www.cineticle.com/text/323—le-puits-et-le-pendule.html

Ссылка на основную публикацию