Краткое содержание гюго последний день приговорённого к смерти точный пересказ сюжета за 5 минут

Сопоставительный анализ произведений «Последний день приговорённого к смерти» В. Гюго и «Посторонний» А. Камю

Краткое содержание Гюго Последний день приговорённого к смерти точный пересказ сюжета за 5 минут

В данной работе представлен сопоставительный анализ с одной стороны, очень разных, а с другой — схожих произведений писателей, представителей разных эпох и литературных течений.

Актуальность исследования заключается в том, что человечество всегда волновал вопрос о смысле жизни, об оправданности испытаний, праве убивать и умирать, что отражено в обоих произведениях.

В целях найти новые грани романтического произведения путём его переосмысления в свете одного из важнейших философских течений XX века, будет представлен его сравнительный анализ с произведением экзистенционального течения, главной задачей которого является обоснование элементов сходства данных произведений.

Ключевые слова: романтизм, экзистенциализм, судьба, герои, французская литература

Прежде чем начать анализ произведений, нам представляется необходимым представить их авторов.

Виктор Гюго (Victor Hugo) — французский писатель (поэт, прозаик и драматург), глава и теоретик французского романтизма. Член Французской академии (1841) и Национального собрания (1848).

Первая зрелая работа Виктора Гюго в жанре художественной литературы была написана в 1829 году и отразила острое социальное сознание писателя, что продолжилось в его последующих работах.

Повесть «Le Dernier jour d’un condamné» («Последний день приговорённого к смерти») оказала большое влияние на таких писателей как Альбер Камю, Чарльз Диккенс и Ф. М. Достоевский [6].

Произведение представляет собой дневник осужденного на смерть человека, который в течение всего произведения размышляет о своей жизни. В произведении чётко отражены его мысли и переживания о происходящем, страх перед смертью и негативным отношением окружающих, особенно его родных.

Виктор Гюго чётко выразил свою отрицательную позицию по отношению к смертной казни, призывая читателя задуматься о её месте в современном ему обществе. Автор выступает за отмену смертной казни, объясняя это тем, что никакое преступление не заслуживает такого рода наказания, вот почему в произведении нет никакой информации о совершённом главным героем преступлении.

Существует мнение, что в произведении прослеживаются зачатки экзистенциального течения в литературе [1; p.11–17].

Тема смертной казни так же затрагивается в произведениии Альбера Камю «Посторонний». Но теперь уже речь идёт о наказании за конкретное преступление — убийство человека.

Произведение является классической иллюстрацией идей экзистенциализма — философского течения, согласно которому бытие человека рассматривается как нечто иррациональное, а понятия «жизнь» и «смерть» неотъемлемой частью существования личности.

Альбер Камю (Albert Camus) — французский писатель и философ, представитель экзистенциализма, получил нарицательное имя при жизни «Совесть Запада». Лауреат Нобелевской премии по литературе 1957. Альбер Камю родился 7 ноября 1913 в Алжире, на ферме «Сан-Поль» у местечка Мондови.

В 1932–1937 учился в Алжирском университете, где изучал философию. Во время учёбы много читал, начал вести дневники, писал эссе. В 1936–1937 путешествовал по Франции, Италии и странам Центральной Европы. На старших курсах университета увлёкся социалистическими идеями.

Весной 1935 вступил во Французскую коммунистическую партию, солидаризируясь с восстанием в Астурии. В местной ячейке Французской компартии состоял более года, пока его не исключили за связи с Алжирской народной партией, обвинив в «троцкизме».

В 1936 создал самодеятельный «Народный театр», организовал, в частности, постановку «Братьев Карамазовых» по Достоевскому, играл Ивана Карамазова [6].

«L’Etranger» («Посторонний») — дебютная повесть молодого писателя, своеобразный творческий манифест. Понятие абсолютной свободы — основной постулат этого манифеста.

Героя этой повести судят за убийство, которое он совершил по самой глупой из всех возможных причин.

И это правда, которую герой не боится бросить в лицо своим судьям, пойти наперекор всему, забыть обо всех условностях и умереть во имя своих убеждений [6].

Для того чтобы выявить сходные и различные черты произведений «Последний день приговорённого к смерти» Виктора Гюго и «Посторонний» Альбера Камю, необходимо понять, каково же отношение авторов к своим героям, чем отличаются они друг от друга, и на сколько схожи и различны их судьбы.

Для начала заметим, что у обоих героев очень смутная предыстория. Читатель не обладает достаточной информацией об их жизни: в произведении Виктора Гюго неизвестны мотивы и обстоятельства преступления. Род деятельности персоанажа, но известно, что у героя была семья.

О «Постороннем» мы знаем, что у него была мать, которую он отправил в дом престарелых и которая недавно скончалась, была работа (но какая?), был «странный» круг общения. Также известны обстоятельства преступления, но непонятны мотивы и причины. Несмотря на это, у героев есть и весьма весомые различия.

Следует напомнить, что Виктор Гюго был ярым защитником простого народа и всегда открыто выражал свою позицию по отношению к тем или иным событиям в жизни общества.

Писатель активно выступал против смертной казни, и поэтому решил отразить в своём произведении переживания человека, приговорённого к высшей мере наказания.

Тем самым автор хочет доказать, что люди не имеют права отнимать жизнь у других людей, какое бы преступление они не совершили (собственно, по этой причине в романе не указывается, какого рода преступление совершил главный герой).

Таким образом, в центре событий человек, которому не всё равно, которому хочется жить несмотря ни на что, у которого была семья и ребёнок, который испытывает страх перед кончиной так же, как и любой другой человек. Так, Виктор Гюго хочет показать схожесть героя с каждым из нас.

В свою очередь, Альбер Камю создаёт некоего «антигероя», человека, «постороннего» или «чужого» («étrаnger» — чужой, посторонний), который не имеет ничего общего с окружающим нас миром. Это так называемый художественный образ, которому безразлично всё происходящее.

Произведение «пронизано абсурдностью», что является его главным отличием от романа Виктора Гюго.

Если у последнего можно проследить отношение героя к семье, к различным духовным ценностям, то у Альбера Камю этого нет и быть не может: персонаж плывёт по течению жизни, и ему совершенно всё равно умерла его мать или нет, хочет он жениться на своей любовнице или нет, виноват ли он в убийстве или нет и т. д. Не зря фраза о том, что ему всё равно неоднократно повторяется в книге…

Стоит заметить, что приёмом повтора пользуется не только Альбер Камю. Герой Виктора Гюго на протяжении повести тоже неоднократно повторяет одну и ту же фразу — «Condamné à mort» (буквально: «Приговорён к смерти!»). И это не единственное восклицание, которое можно встретить в произведении.

В отличие от «Постороннего», где преобладают утвердительные простые предложения, в повести Виктора Гюго доминируют предложения эмоционально окрашенные: восклицания, а также риторические вопросы. Соответственно, и язык ярче, несмотря на то, что отличие от других произведений Виктора Гюго, он гораздо более прост и понятен иностранному читателю.

Таким образом, писатель отходит от привычной манеры использования тяжеловесных синтаксических структур, то есть сложных и распространённых предложений.

Оба автора не скупятся также на средства художественной выразительности и стилистические приёмы.

Виктор Гюго употребляет характерные его произведениям иронию («Ces bourreaux sont les hommes «и «Посторонний», можно приtrès doux»), гротеск и метафору («peuple avec ses cris d’hyène!»), эпитеты, антитезу и параллельные конструкции и многие другие приёмы.

То же обстоит и с произведением Альбера Камю: наличие символизма (солнце, которое сопровождает героя повсюду), гротеска (если не абсурда) и литоты («Со мной случилось несчастье», параллелизмов и других приёмов.

Что касается композиционного строя, то в обоих произведениях прослеживаются некоторые сходства. Например, ведение повествования от первого лица единственного числа, краткость глав и схожая последовательность событий.

Но героя Виктора Гюго мы видим на свободе только посредством его воспоминаний и отсылок на прошлое, в то время, как у «Постороннего» нет никаких отсылок, а всё идёт своим чередом. Схоже также поведение обоих персонажей, которые должны исповедоваться перед священником, а также отношение окружающих к осужденным.

Единственное, что «Постороннему» это «всё равно», а другому — нет. Тем не менее, оба они одиноки посреди толпы народа, обоим предстоит умереть, и в обоих случаях эта смерть неизбежна.

Сделав попытку переосмыслить романтическое произведение в свете экзистенциальной философии и найдя много общего между повестью «Последний день приговорённого к смерти» и «Посторонний», мы можем прийти к выводу, что это произведение Виктора Гюго, написанное им на заре его литературной деятельности в 20-х годах XIX века во Франции, где романтизм ещё только-только вступал в свои права, является анахронизмом (от греческого «несоответствующий времени», «перенесение во времени»). Иными словами, эту повесть надо воспринимать не как что-то «устаревшее», «забытое», а наоборот, «несоответствующее» своей эпохе, поскольку произведение опередило её.

Нам кажется справедливым утверждать, что Виктор Гюго опередил время, написав его. Вполне логичным было бы его появление в XX веке из-под пера экзистенциалистов. Очевидно, это повесть не по праву загнана в «тёмный угол», ведь «Последний день приговорённого к смерти» не хуже других знаменитых романов автора доказывает его великое мастерство.

Несмотря на все явные черты экзистенциализма, произведение Альбера Камю «Посторонний» также в некоторой степени обладает чертами романтизма, которые делают его схожим с произведением Виктора Гюго.

Обе величайшие работы имеют сходства, как по содержанию, так и по своей структуре и форме.

С одной стороны, на столько разные, а с другой — до такой степени близкие, что трудно сказать, какой автор лучше смог передать свою мысль и достичь поставленную им коммуникативную цель.

Литература:

  1. Hugo V. Le dernier jour d’un condamné precede de Bug-Jargal. Edition de Roger Borderie — Folio, 2010. — 448 p.
  2. Camus A. L’Etranger. — Folio, 2011. — 205 p.
  3. Карельский А. В.Гюго. История всемирной литературы. Т.6. — М.: Наука, 1989. — 435 с
  4. Луков В. А. Гюго.Зарубежные писатели: Библиографический словарь.- М.: Просвещение, 1997. — 271 с.
  5. Современная буржуазная философия. Под ред. А. С. Богомолова. — М.: Высшая школа, 1978. — 348 с.
  6. Литературный глоссарий LiveLib [Электронный ресурс] –URL: https://www.livelib.ru/

Основные термины (генерируются автоматически): произведение, герой, смерть, нет, повесть, обстоятельство преступления, французский писатель, главный герой, романтическое произведение.

Источник: https://moluch.ru/archive/140/39404/

Книга Последний день приговоренного к смерти. Автор — Гюго Виктор. Содержание — VIII

Сейчас же по приезде я попал в железные тиски. Были приняты чрезвычайные меры предосторожности; за едой мне не полагалось ни ножа, ни вилки.

На меня надели «смирительную рубашку», нечто вроде мешка из парусины, стеснявшего движения рук; тюремные надзиратели отвечали за мою жизнь. Я подал кассационную жалобу.

Значит, им предстояло промучиться со мной недель шесть-семь, чтобы целым и невредимым сохранить меня до Гревской площади.

Первые дни мне выказывали особую предупредительность, нестерпимую для меня. Забота тюремщика отдает эшафотом. По счастью, через несколько дней давние навыки взяли верх: со мной начали обращаться так же грубо, как с остальными арестантами, перестав выделять меня и отбросив непривычную вежливость, поминутно напоминавшую мне о палаче. Положение мое улучшилось не только в этом.

Моя молодость, покорность, заступничество тюремного священника, а главное, несколько слов по-латыни, сказанных мною привратнику и не понятых им, возымели свое действие: меня стали раз в неделю выпускать на прогулку вместе с другими заключенными и избавили от смирительной рубахи, сковывавшей меня.

Читайте также:  Краткое содержание серебряная елка саша чёрный точный пересказ сюжета за 5 минут

Кроме того, после долгих колебаний мне разрешили иметь чернила, бумагу, перья и пользоваться ночником.

Каждое воскресенье после обедни, в назначенный для прогулки час, меня выводят на тюремный двор. Там я разговариваю с заключенными. Иначе нельзя. К тому же эти горемыки – славные малые. Они рассказывают мне свои проделки, от которых можно прийти в ужас, но я знаю, что они просто бахвалятся.

Они учат меня говорить на воровском жаргоне, «колотить в колотушку», по их выражению. Это самый настоящий язык, наросший на общенародном языке, точно отвратительный лишай или бородавка.

Иногда он достигает своеобразной выразительности, живописности, от которой берет жуть: «На подносе пролит сок» (кровь на дороге), «жениться на вдове» (быть повешенным), как будто веревка на виселице – вдова всех повешенных.

Для головы вора имеется два названия: «Сорбонна», когда она замышляет, обдумывает и подсказывает преступление, и «чурка», когда палач отрубает ее; иногда в этом языке обнаруживается игривый пошиб: «ивовая шаль» – корзина старьевщика.

«врун» – язык; но чаще всего, на каждом шагу, попадаются непонятные, загадочные, безобразные, омерзительные слова, неведомо откуда взявшиеся: «кат» – палач, «лузка» – смерть. Что ни слово – то будто паук или жаба. Когда слушаешь, как говорят на этом языке, кажется, будто перед тобой вытряхивают грязное и пыльное тряпье.

И все-таки эти люди – единственные, кто жалеет меня. Надзиратели, сторожа, привратники, те говорят, и смеются, и рассказывают обо мне при мне, как о неодушевленном предмете, и я на них не обижаюсь.

Я решил так:

Раз у меня есть возможность писать, почему мне не воспользоваться ею? Но о чем писать? Я замурован в четырех голых холодных каменных стенах; я лишен права передвигаться и видеть внешний мир, все мое развлечение – целый день безотчетно следить, как медленно перемещается по темной стене коридора белесый прямоугольник – отблеск глазка в моей двери и при этом, повторяю, я все время один на один с единственной мыслью, с мыслью о преступлении и наказании, об убийстве и смерти! Что же после этого я могу сказать, когда мне и делать-то больше нечего на свете? Что достойного быть записанным могу я выжать из своего иссушенного, опустошенного мозга?

Ну что ж! Пусть вокруг меня все однообразно и серо, зато во мне самом бушует буря, кипит борьба, разыгрывается трагедия. А неотступно преследующая меня мысль каждый час, каждый миг является мне в новом обличье, с каждым разом все страшней и кровожадней по мере приближения назначенного дня.

Почему бы мне в моем одиночестве не рассказать себе, самому обо всем жестоком и неизведанном, что терзает меня? Материал, без сомнения, богатый; и как ни короток срок моей жизни, в ней столько еще будет смертной тоски, страха и муки от нынешнего и до последнего часа, что успеет исписаться перо и иссякнут чернила.

Кстати, единственное средство меньше страдать – это наблюдать собственные муки и отвлекаться, описывая их.

А затем то, что я тут запишу, может оказаться небесполезным. Дневник моих страданий от часа к часу, от минуты к минуте, от пытки к пытке, если только я найду в себе сил довести его до того мгновения, когда мне будет физически невозможно продолжать, эта повесть, неизбежно неоконченная, но исчерпывающая, мне кажется, послужит большим и серьезным уроком.

Сколько поучительного для тех, кто выносит приговор, будет в этом отчете о смертном томлении человеческого разума, в этом непрерывном нарастании мучений, в этом, так сказать, духовном вскрытии приговоренного! Быть может, прочтя мои записки, они с меньшей легкостью решатся в следующий раз бросить на так называемые весы Правосудия голову мыслящего существа, человеческую голову? Быть может, они, бедняги, ни разу не задумались над тем, какой длительный ряд пыток заключен в краткой формуле смертного приговора. Хоть на миг случалось ли им вникнуть в несказанный ужас той мысли, что у человека, которого они обезглавливают, есть разум; разум, предназначенный для жизни, и душа, не мирившаяся со смертью? Нет. Они во всем этом видят только падение по отвесу треугольного ножа и не сомневаются, что для приговоренного ничего нет ни до того, ни после. Эти строки доказывают противное. Если когда-нибудь их напечатают, они хоть в малой доле помогут осознать муки сознания – о них-то судьи и не подозревают. Судьи гордятся тем, что умеют убивать, не причиняя телесных страданий. Это еще далеко не все. Как ничтожна боль физическая по сравнению с душевной болью! И как жалки, как позорны такого рода законы! Настанет день, когда, быть может, эти листки, последние поверенные несчастного страдальца, окажут свое действие… А может статься, после моей смерти ветер развеет по тюремному двору эти вывалянные в грязи клочки бумаги или привратник заклеит ими треснувшее окно сторожки и они сгниют на дожде.

Пусть то, что я пишу, когда-нибудь принесет пользу другим, пусть остановит судью, готового осудить, пусть спасет других страдальцев, виновных или безвинных, от смертной муки, на которую обречен я, – к чему это, зачем? Какое мне дело? Когда падет моя голова, не все ли мне равно, будут ли рубить головы другим?

Как мог я додуматься до такой нелепости? Уничтожить эшафот после того, как сам я взойду на него, – скажите на милость, мне-то какая от этого корысть! Как! Солнце, весна, усеянные цветами луга, птицы, пробуждающиеся по утрам, облака, деревья, природа, воля, жизнь – все это уже не для меня? Нет! Меня надо спасти, меня! Неужели же это непоправимо и мне придется умереть завтра или даже сегодня, неужели исхода нет? Господи! От этой мысли можно голову себе размозжить о стену камеры!

Подсчитаем, сколько мне осталось жить.

https://www.youtube.com/watch?v=NjGaiEJKgpk

Три дня после вынесения приговора на подачу кассационной жалобы.

Неделя на то, чтобы так называемые судопроизводственные акты провалялись в канцелярии суда, прежде чем их направят министру.

Две недели они пролежат у министра, который даже не будет знать об их существовании, однако же предполагается, что по рассмотрении он передаст их в кассационный суд.

Там их рассортируют, зарегистрируют, пронумеруют; спрос на гильотину большой и раньше своей очереди никак не попадешь.

Две недели на проверку, чтобы в отношении вас не был нарушен закон.

Наконец, кассационный суд собирается обычно по четвергам, оптом отклоняет до двадцати жалоб и отсылает их министру, министр, в свою очередь, отсылает их генеральному прокурору, а тот уж отсылает их палачу. На это уходит три дня.

На четвертый день помощник прокурора, повязывая утром галстук, спохватывается: «Надо же закончить это дело».

И тут, если только помощник секретаря не приглашен приятелями на завтрак, приказ о приведении приговора в исполнение набрасывают начерно, проверяют, перебеляют, отсылают, и назавтра на Гревской площади с раннего утра раздается стук топоров, сколачивающих помост, а на перекрестках во весь голос кричат осипшие глашатаи.

10

Источник: https://www.booklot.ru/authors/gyugo-viktor/book/posledniy-den-prigovorennogo-k-smerti/content/650023-viii/

Виктор Гюго. Последний день приговорённого к смерти

До смертного приговора я ощущал биение жизни, как все, дышал одним воздухом со всеми; теперь же я почувствовал явственно, что между мной и остальным миром выросла стена. Все казалось мне не таким как прежде.

Мысли героя после того, как он был приговорен к смертной казни.

Они учат меня говорить на воровском жаргоне, «колотить в колотушку», по их выражению. Это самый настоящий язык, наросший на общенародном языке, точно отвратительный лишай или бородавка.

Иногда он достигает своеобразной выразительности, живописности, от которой берет жуть: «На подносе пролит сок» (кровь на дороге), «жениться на вдове» (быть повешенным), как будто веревка на виселице – вдова всех повешенных.

Для головы вора имеется два названия: «Сорбонна», когда она замышляет, обдумывает и подсказывает преступление, и «чурка», когда палач отрубает ее; иногда в этом языке обнаруживается игривый пошиб: «ивовая шаль» – корзина старьевщика.

«врун» – язык; но чаще всего, на каждом шагу, попадаются непонятные, загадочные, безобразные, омерзительные слова, неведомо откуда взявшиеся: «кат» – палач, «лузка» – смерть. Что ни слово – то будто паук или жаба. Когда слушаешь, как говорят на этом языке, кажется, будто перед тобой вытряхивают грязное и пыльное тряпье.

Как это ужасно, когда единственное существо на свете, которое любишь беззаветно, любишь всей силой своей любви, смотрит на тебя, говорит с тобой, отвечает тебе и не узнает тебя!

Странная фантазия искать первоисточники невесть где и доказывать, что ручеек, протекающий вдоль вашей улицы, питается водами Нила.

Тем, кто поистине силен и поистине велик, всегда подобало заботиться о слабых и малых.

Если вы не доверяете прочности решеток, как вы решаетесь заводить зверинцы?

Пусть вокруг меня все однообразно и серо, зато во мне самом бушует буря, кипит борьба, разыгрывается трагедия.

То зло, на которое ополчались гневом, начнут лечить милосердием. Это будет просто и величаво. Вместо виселицы – крест. Вот и все.

Общественное здание прошлого держалось на трех опорах: священник, король, палач. Давно уже прозвучал голос: «Боги уходят!». Недавно другой голос провозгласил: «Короли уходят!». Пора, чтобы третий голос произнес: «Палач уходит!».

Временами невольно думается, что защитники смертной казни не отдают себе ясного отчета в том, что это такое. Да сравните вы хоть раз любое преступление с тем возмутительным правом, которое общество самовластно присвоило себе, с правом отнимать то, чего оно не давало, с этой карой, которая сама по себе является самым непоправимым из всех непоправимых зол!

Прежде всего мы отрицаем самую идею примера. Мы отрицаем, что зрелище казни оказывает то действие, какого от него ожидают. Оно играет отнюдь не назидательную, а развращающую роль, оно убивает в народе жалость, а следовательно, и все добрые чувства.

Источник: https://citaty.info/book/viktor-gyugo-poslednii-den-prigovorennogo-k-smerti

Гюго Последний День Приговоренного к Смерти

Гюго Последний День Приговоренного к Смерти

Гюго Последний День Приговоренного к Смерти Гюго Последний День Приговоренного к Смерти Смотрите также 8 Примечания Эта страница была создана в 1996 году; Последнее изменение 4 августа 2015 года., ..

Гюго Последний День Приговоренного к Смерти приемы..

ОБЗОР ГРАДУСЫ ПРЕДЛАГАЕМЫЕ: МИД Гюго Последний День Приговоренного к Смерти MA Гюго Последний День Приговоренного к Смерти БФА Гюго Последний День Приговоренного к Смерти AFA Гюго Последний День Приговоренного к Смерти.

Искусство Гюго Последний День Приговоренного к Смерти Вам также могут понравиться

Ваш комментарий

Вернитесь от Комментария назад

This is section 1

Смерть тирана

Условия использования политика конфиденциальности Гюго Последний День Приговоренного к СмертиПриговоренный к повешению по ее шее , пока она не умерла! Hangings была проведена , так как с древних времен и различные методы уже были опробованы.

Читайте также:  Краткое содержание оперы глинки иван сусанин (жизнь за царя) точный пересказ сюжета за 5 минут

В целом висит охватывает совершенно разные методы исполнения: Короткое падение — земля исчезает из — под ног , и она чувствует петлю подтягивают и укусить в ее шею. Она душит , пока она корчится беспомощно в воздухе. Ее борьба может напоминать танец и может быть довольно шоу.

Тем не менее, часто петля ограничивает приток крови достаточно , чтобы позволить ей пройти довольно быстро. Потом ее последний танец будет довольно скучно, только несколько конвульсий , прежде чем она оказывается хромота. Длинная капля — она испытывает довольно падение и очень сильным перетягивание на ее шея.

Она должна сломать ее шею и свободную немедленно conciousness. По крайней мере , тяжелые телесные повреждения обеспечены. Он предназначен , чтобы быть быстрой и безболезненной смерти, но это может быть драматичным и неаккуратно событие , если дела идут неправильно.

Удочка висит — веревка привязана только под ее груди , и она поднимается с земли, noosed и упал. Палач находится прямо рядом с ней и хватает ее тело , чтобы ее сделать быстро. Короткое падение Длинные падение полюса висячие назад

, . Оно исчезает через 15 секунд.

Древний танецВисячие с коротким или никакого падения не является древним наказанием. Этот метод получил популярность во всем мире , потому что это дешево, надежно, легко выполнить и , прежде всего , очень эффектно. Удаление поддержки со стороны у нее под ногами начинает медленный процесс удушения.

Ее отчаянная корчи может напоминать странный , но очень эротический танец, отчаянный танец на ничто , пока ворочался беспомощно в воздухе. ее ноги будут ногами в воздухе , делая оживленная legshow с краткими Upskirts. Обычно ее поступок будет довольно коротким.

Часто Петля, по крайней мере , частично блокировать приток крови к мозгу, и она скоро будет тусклым и оборванных мирно в скрипучей веревки. Тем не менее, неопытный палач может заставить ее танцевать в течение нескольких минут.

Даже самые бедные проводили подвешивание будет в конечном итоге сделать ее качели тихо в скрипучей веревке с мочой , капающей из ее выведенного вниз пальцами ног.

Мэри Блэнди Сара Ллойд Мэри Энн Коттон София Перовская Сугако Канно Маша Брускиной Зои Космодемьянской Вера Волошина Лепа Радич Мария Кисляк Biskupia Górka Мария Мандель Элизабет Lupka Мари Fikáčková Laila Касим Невесты Шираз Fariba Tajiani Emamqoli Atefeh Раджаби Houriyeh Fatemeh Pajouh Масуме Джахи Делара Darabi Ширин Alamhouli Захра Бахрами назад .

Относительно расположен элемент с явным левой собственности. Как правило, это вызывает джиттер, когда сделал липким, хотя с помощью опции «клон», это не делает.

Растянутыми шеиhttp://www.rowdiva.com/hang_P.html Современные драпировка может быть весьма гуманным, что приводит к мгновенной смерти. Она будет испытывать довольно падение — что может почувствовать себя вечность — и как наконец она может услышать .

Подгон ее собственной шеи , она не будет знать о себе качается и болтались в скрипучую веревке в то время как ее моча капает с пальцев ног , Ее шея будет изуродовано — продлена как абсурдной «гусиной шеи» с глубокими красноватых следы от веревки.

В редких случаях ее щель будет кровоточить , потому что ее матка продолжил падение вниз в ее влагалище. Если капля просчитались — или плохо выполняется, воздействие будет по- прежнему вызывают драматические травмы правонарушителя. Ее голова может быть сорваны или веревка может сломаться.

Мэри Surratt Кейт Вебстер Мэри Уилер Frances Knorr Корделия Вио Хильда Блэйк Edith Томпсон Флоренс Lassandro Ада Leboeuf Шарлотта Брайант Trials Луненбург Рут Эллис Samiha Хамид Сандра Смит Ангел Моу Пуй Пэн Julaiha Бегум Мона Fandey назад

Какой-то текст

Австрийский танец на шесте Австро-Венгерская монархия использовала максимальную особый способ выполнить драпировку. Австрийские «Würgegalgen» (stranglegallows) -. Polehanging заключенный поднимается на полюсе, например , с помощью веревки , привязанной вокруг талии, а затем noosed и выпустили , чтобы висеть на шея.

метод был введен в 1870 , чтобы позволить палач больший контроль над процессом, но инструмент сам по себе является очень неэффективным, а также различные палачи , необходимые для разработки дополнительных «услуг» , чтобы помочь бедным заключенному покончим с этим .

Юлиане Hummel Mar ıA Кардош Lili Бем Mária Nagy Херца Kasparova назад

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

Какой-то текст

This is section 2

This is section 3

This is section 4

Источник: http://www-co.narod.ru/0/Gjugo_Poslednij_Den_Prigovorennogo_k_Smerti.html

Цитаты из книги «Последний день приговоренного к смерти» Виктор Гюго

Кстати, единственное средство меньше страдать — это наблюдать собственные муки и отвлекаться, описывая их.

Двери гроба не открываются изнутри.

Когда падет моя голова, не все ли мне равно, будут ли рубить головы другим?

Судьи гордятся тем, что умеют убивать, не причиняя телесных страданий. Это еще далеко не все. Как ничтожна боль физическая по сравнению с душевной болью!

Пусть вокруг меня все однообразно и серо, зато во мне самом бушует буря, кипит борьба, разыгрывается трагедия.

Во время революции остерегайтесь снести первую голову. Она разжигает в народе жажду крови.

Как паутина пресекает полет мотылька, так эти слова разом вернули меня к беспощадной действительности.

Женщина зачастую играет роль совести.

Все люди приговорены к смерти с отсрочкой на неопределенное время.

Смерть делает злым.

С утра на парижских перекрестках, как обычно, продавали листки со смертным приговором, громко зазывая покупателей. Значит, есть люди, которые живут с их продажи.

Вы слышите? Преступление, совершенное каким-нибудь несчастливцем, понесенная им кара, его страдания, его предсмертные муки превращаются в товар, в печатную бумажку, которую продают за медяк.

Можно ли представить себе что-нибудь страшнее этих монет, протравленных кровью? И кто же те, что их собирают?

Тем, кто поистине силен и поистине велик, всегда подобало заботиться о слабых и малых.

То зло, на которое ополчались гневом, начнут лечить милосердием. Это будет просто и величаво. Вместо виселицы – крест. Вот и все

Если вы не доверяете прочности решеток, как вы решаетесь заводить зверинцы?

Виселичные столбы — единственные устои, не свергнутые даже революциями.

Упадок искусства идёт за падением нравов.

Примесь личных соображений извращает и марает лучшие общественные начинания.

Странная фантазия искать первоисточники невесть где и доказывать, что ручеек, протекающий вдоль вашей улицы, питается водами Нила.

Говорят, сумасшедшие долго живут; но тогда они хоть не сознают своего несчастья.

Чтобы ни с того ни с сего какой-то чиновнишка из министерства юстиции встал со стула и сказал: «Что ж! Никто больше не заикается об отмене смертной казни. Пора пускать в ход гильотину!» – для этого надо, чтобы сердце человека стало вдруг сердцем зверя.

– С них – шапки, с меня – голову.

Люди платили за столы, за стулья, за доски, за тележки. Все кругом ломилось от зрителей. Торговцы человеческой кровью кричали во всю глотку:

– Кому место?
Злоба против этой толпы овладела мной. Мне захотелось крикнуть:
– Кому уступить мое?

Я снова сел, еще сильнее подавленный безнадежностью от вспыхнувшей на миг надежды.

Забота тюремщика отдает эшафотом.

А неизвестно, что мучительнее — чтобы кровь уходила капля за каплей или чтобы сознание угасало мысль за мыслью. Эргаст. Фу! Какая отвратительная книга!Г-жа де Бленваль. Стойте, не бросайте ее в огонь. Она из библиотеки. Общественное здание прошлого держалось на трех опорах: священник, король, палач. Общество не занимает промежуточную ступень. Кара — выше его, месть — ниже.

Сами понимаете, нельзя же четырех человек, как вы и я, четырех человек из общества, отправить на Гревскую площадь, в телеге, унизительно связанными грубой веревкой, спиной к спине с тем служителем закона, которого и назвать-то зазорно.

Если бы еще нашлась гильотина из красного дерева!Ничего не поделаешь! Придется отменить смертную казнь! Как это ужасно, когда единственное существо на свете, которое любишь беззаветно, любишь всей силой своей любви, смотрит на тебя, говорит с тобой, отвечает тебе и не узнает тебя! Упадок искусства идет за падением нравов.

Она забыла мое лицо, интонации голоса; да и как меня узнать, обросшего бородой, бледного, в такой одежде? Значит, она уже не помнит меня! А ведь только в ее памяти мне и хотелось бы жить! Значит, я уже не отец! Первые две ночи я не мог заснуть от возбуждения и ужаса; на третью заснул от скуки и усталости. …

и пока я шел через длинный зал между двумя рядами солдат и толпившимися по обе стороны зрителями, у меня было такое чувство, словно на мне сходятся все нити, которые управляют этими повернутыми в мою сторону лицами с разинутыми ртами. Палачи — люди обходительный. Между прошлым и настоящим пролегла река крови – крови его и моей.

Быть может, я не прав, что отталкиваю его; он-то не плох, плох я сам. С точки зрения тех, кто судит и осуждает, смертная казнь необходима. Прежде всего потому, что надо изъять из человеческого общества того, кто уже нанес ему вред и может наносить в дальнейшем. Но для этого достаточно и пожизненного заключения.

К чему же смерть? Вы говорите, что из тюрьмы можно бежать? Сторожите получше. Если вы не доверяете прочности решеток, как вы решаетесь заводить зверинцы?Палач ни к чему там, где довольно и тюремщика.Нам возразят, что общество должно мстить, должно карать. Ни в коем случае. Мстить может отдельный человек, карать может бог.Общество же занимает промежуточную ступень.

Кара – выше его, месть – ниже. Ни такое возвышенное, ни такое низменное дело ему не пристало; его обязанность не «карать, чтобы отомстить», а воспитывать, чтобы исправить. Измените в таком духе формулу криминалистов, и мы поймем и поддержим ее.Остается третий и последний довод – пресловутая теория примера.

Надо показать пример! Надо внушить страх, наглядно показав, какая участь ждет тех, кто вздумал бы подражать преступникам. Вот почти дословно то, что на все лады повторяется во всех обвинительных речах всех пятисот судов Франции. Так вот! Прежде всего мы отрицаем самую идею примера. Мы отрицаем, что зрелище казни оказывает то действие, какого от него ожидают.

Оно играет отнюдь не назидательную, а развращающую роль, оно убивает в народе жалость, а следовательно, и все добрые чувства. Мы отрицаем, что зрелище казни оказывает то действие, какого от него ожидают. Оно играет отнюдь не назидательную, а развращающую роль, оно убивает в народе жалость, а следовательно, и все добрые чувства.

Читайте также:  Краткое содержание лонг дафнис и хлоя точный пересказ сюжета за 5 минут

Соберем все мужество перед лицом смерти и прямо взглянем ей в глаза Виктор Гюго «Последний день приговоренного к смерти» Нам возразят, что общество должно мстить, должно карать. Ни в коем случае. Мстить может отдельный человек, карать может бог. — Сын мой, вы приготовились? — спросил он.- Я не приготовился, но я готов.

А что делает смерть с нашей душой? Какой природой наделяет её? Что берёт у нее или придаёт ей? Куда девает её? Возвращает ли ей хоть изредка телесные очи, чтобы смотреть на землю и плакать? Жизнь не имеет ни цели, — кроме цели двигаться; ни принципов, — кроме принципов честного обмена, ни удовольствия, — кроме удовольствия потреблять.

Что бы я ни делал, жестокая мысль всегда здесь, рядом, точно гнетущий призрак, одна она, лицом к лицу со мной, несчастным, она ревниво гонит прочь все, чем можно отвлечься, и стоит мне отвернуться или закрыть глаза, как ее ледяные пальцы встряхивают меня.

Она проскальзывает во все грезы, в которых мое воображение ищет прибежища от нее, страшным припевом вторит всем обращенным ко мне словам, вместе со мной приникает к ненавистным решеткам темницы, не дает мне покоя наяву, подстерегает мой тревожный сон и тут, во сне, предстает мне под видом ножа. О господи! Умереть через несколько часов, сознавая, что в этот самый день год назад я был свободен и безвинен, совершал прогулки и бродил под деревьями по опавшей осенней листве. Ох, какая подлая штука — тюрьма! Своим ядом она отравляет все. Все в ней замарано — даже песенка пятнадцатилетней девушки! Увидишь там птичку — на крыле у нее окажется грязь; сорвешь красивый цветок — от него исходит зловоние.

Мы не хотим, чтобы машина Гильотена покусилась на высшие классы. Мы предпочитаем сломать ее. Тем лучше, если это пойдет на пользу и остальным, но мы-то думали только о себе.

«…все люди приговорены к смерти с отсрочкой на неопределенное время». Значит, ничто особенно не изменилось в моем положении.Как ничтожна боль физическая по сравнению с душевной болью!- Скажите на милость, о чем вы задумались?
— Я задумался о том, что сегодня вечером уже не буду думать.Сам по себе никто злым не бывает.От этой книжки у человека волосы шевелятся на голове и мороз подирает по коже, а потом всю ночь мерещатся кошмарыПусть ищет пристанища у каких-нибудь варваров, не в Турции, нет, турки приобщаются к цивилизации, и не у дикарей, те не пожелают её, пусть спустится ещё ниже с лестницы цивилизации, пусть отправится в Испанию или в Россию.Вы сменили Гревскую площадь на заставу Сент-Жак, толпу — на уединение, ясный день — на предрассветную мглу. Вы делаете своё дело, и руки у вас дрожат. Вы прячетесь — посмейте это отрицать!Говорят, сумасшедшие долго живут; но тогда они хоть не сознают своего несчастья. Сознание у них спит, оно словно умерло.Почему бы мне в моем одиночестве не рассказать себе, самому обо всем жестоком и неизведанном, что терзает меня? Материал, без сомнения, богатый; и как ни короток срок моей жизни, в ней столько еще будет смертной тоски, страха и муки от нынешнего и до последнего часа, что успеет исписаться перо и иссякнут чернила. Кстати, единственное средство меньше страдать – это наблюдать собственные муки и отвлекаться, описывая их. Под бархатной лапкой судьи чувствуются когти палачаЭ! Что там докапываться! Не ради тебя же, народ, отменяем мы смертную казнь, а ради нас самих, депутатов, – ведь каждый из нас может стать министром! Мы не хотим, чтобы машина Гильотена покусилась на высшие классы. Проходя однажды по роковой площади, он подобрал эту мысль в луже крови, под кровавыми обрубками с гильотины. Последний день приговоренного к смерти – это прямое или косвенное, считайте, как хотите, ходатайство об отмене смертной казни. Цель его – и он хотел бы, чтобы потомство, если только оно остановит свое внимание на такой малости, так и восприняло это произведение, – цель его не защита какого-то одного определенного преступника, что не так уж сложно осуществить от случая к случаю; нет, это общее ходатайство о всех осужденных настоящих и будущих, на все времена; это коренной вопрос человеческого права, поднятый и отстаиваемый во весь голос перед обществом, как перед высшим кассационным судом; это грозная преграда, abhorrescere a sanguine[1], воздвигнутая навеки перед всеми судебными процессами; это страшная, роковая проблема, которая скрыта в недрах каждого смертного приговора, под тройным слоем трескучего, кровожадного красноречия королевских прислужников; это, повторяю, проблема жизни и смерти, открытая, обнаженная, очищенная от мишуры звонких прокурорских фраз, вынесенная на яркий свет, помещенная там, где ее следует рассматривать, в ее подлинной жуткой среде – не в зале суда, а на эшафоте, не у судьи, а у палача. И откуда у них такая уверенность, что при этом не страдают? Кто это им сказал? Слышал ли кто-нибудь, чтобы отрубленная голова, вся в крови, выглянула из корзины и крикнула в толпу: «Это совсем не больно!»? Ибо надо также сказать, что эшафот, воздвигаемый во время общественно-политических кризисов, самый отвратительный, самый вредоносный, самый пагубный из всех эшафотов, и его надо упразднить во что бы то ни стало. «Доводы чувства наиболее убедительны, и мы зачастую предпочитаем их доводам разума.» Есть переживания, для которых не хватает слов. – Скажите на милость, о чем вы задумались? – рассердился он.– Я задумался о том, что сегодня вечером уже не буду думать, – ответил я Хорошо умыть руки, но важнее сделать так, чтобы не проливалась человеческая кровь. Жестокое дело — оставить палача, отняв духовника. «Случайность — кушанье; его не без охотыГотовят жулики, едят же идиоты. («Рюи Блаз»)» Она развернула бумагу и принялась, водя пальчиком, разбирать по складам:– П, Р, И, при; Г, О, го; В, О, Р, вор – приговор…Я вырвал у нее бумажку. Она читала мой смертный Я приговор. Нянька купила его за медяк. Мне-то он стоил дороже. «Говорят, в этом ничего нет страшного, при этом не страдают, это спокойный конец, и смерть таким способом очень облегчена…По-видимому, это не считается страданием. А неизвестно, что мучительнее – чтобы кровь уходила капля за каплей или чтобы сознание угасало мысль за мыслью.» А что для меня этот добросердечный старец? Что: я для него? Субъект из породы несчастных, одна из многих теней, прошедших мимо него, единица, которую надо прибавить к числу казненных.Быть может, я не прав, что отталкиваю его; он-то не плох, плох я сам. Что поделать! Я не виноват. Мое дыхание, дыхание смертника, пятнает и портит все. Я застыл в оцепенении и только чувствовал, что меня везут, как человек, впавший в летаргический сон, чувствует, что его хоронят заживо, и не может ни пошевелиться, ни крикнуть.

Вокруг меня всюду тюрьма; я вижу тюрьму во всех возможных обличиях, в человеческом облике и в виде решеток и запоров. Вот стена – это тюрьма, выраженная в камне; вот дверь – это тюрьма, выраженная в дереве; а надзиратели – это тюрьма, претворенная в плоть и кровь. Тюрьма – страшное чудовище, незримое и по-своему совершенное, в котором человек дополняет здание. 

Я молод, здоров и силен. Кровью свободно течет у меня в жилах; все мышцы повинуются всем моим прихотям; я крепок духом и телом, создан для долгой жизни; все это несомненно; и тем не менее я болен, смертельно болен, и болезнь моя – дело рук человеческих. Я застыл у окна, без сил, без движения, как парализованный.

Но когда все пять цепей надвинулись, ринулись на меня с возгласами непрошеного, ненавистного мне дружелюбия, когда лязг кандалов и топота послышались под самым моим окном, мне показалось, что этот рой бесов сейчас взберется сюда, в мою беззащитную каморку, и я с отчаянным криком бросился к двери, стал изо всех сил трясти ее, но дверь не поддавалась.

Засовы были задвинуты снаружи. Я стучал, я звал на помощь. А тем временем страшные вопли каторжников еще как будто приблизились. Мне, почудилось, что их дьявольские рожи заглядывают в мое окно, я вскрикнул еще раз и упал без; чувств. Выглянуло солнце и как будто зажгло ореол вокруг голов арестантов.

Все прикованные к пяти цепям поднялись сразу, одним судорожным движением. И все взялись за руки, так что вокруг фонарного столба вдруг сомкнулся огромный хоровод. Они кружились так, что рябило в глазах.

И при этом пели песню каторжников, воровской романс, и напев был то жалобный, то бесшабашно-веселый; время от времени слышались взвизгивания, отрывистый, хриплый хохот вперемежку с загадочными словами; потом вдруг поднимался яростный крик, и размеренно звякавшие цепи вторили этому пению, режущему слух сильнее, чем лязг железа.

Если бы я задумал описать шабаш, то изобразил бы его именно таким – не лучше и не хуже. «Над моим изголовьем изображены два пламенеющих сердца, пронзенных стрелой, а сверху надпись: «Любовь до гробовой доски». Бедняга брал на себя обязательство не на долгий срок.

«(В камере для приговоренных к казни) «Да, смерть! Кстати, я ничем не рискую, говоря так, – нашептывал мне внутренний голос. – Ведь смертный приговор непременно должны выносить в полночь, при свете факелов, в темном мрачном зале, холодной дождливой зимней ночью.

А в ясное августовское утро, да при таких славных присяжных это невозможно!» И я снова стал смотреть на желтенький цветочек, освещенный солнцем. — Преступник! Вы добрый человек?- Нет. Я шел, как пьяный, как оглушенный. Во мне произошел полный переворот. Я почувствовал явственно, что между мной и остальным миром выросла стена. Все казалось мне не таким, как прежде. «– Ну вот, – сказал надзиратель, – отсюда все видно и слышно. Тут вы будете, как король в своей ложе.

Уходя, он запер меня на ключ, на засов и на замок.» (с) Виктор Гюго «Последний день приговоренного к смерти»

Мысли и позиции, опубликованные на сайте, являются собственностью авторов, и могут не совпадать с точкой зрения редакции BlogNews.am.

Источник: https://blognews.am/rus/news/378337/citatiy-iz-knigi-posledniiy-den-prigovorennogo-k-smerti-viktor-gyugo.html

Ссылка на основную публикацию