Краткое содержание лавкрафт дагон точный пересказ сюжета за 5 минут

Лаборатория Фантастики

Краткое содержание Лавкрафт Дагон точный пересказ сюжета за 5 минут

Аннотация:

Попав в плен во время войны, герой рассказа совершает побег и оказывается в открытом океане на шлюпке. После изматывающих и бесконечных дней поиска суши, проснувшись в очередной раз, он обнаруживает, что тонет в вязком черном болоте среди разложившихся останков рыб и прочей мерзости…

Примечание:

Рассказ «Дагон» был написан в июле 1917 и впервые опубликован в ноябре 1919 в журнале «The Vagrant».

В нем впервые проявляется лейтмотив творчества Лавкрафта — осознание героем ужасающей древности мира и ничтожности человечества перед его скрытыми силами, который найдет более глубокое и полное воплощение в его поздних работах.

«Дагон» является отличным примером преемственности творчества Лавкрафта — в нем отчетливо видны зачатки других, лучших работ автора, а именно рассказа «Зов Ктулху» и повести «Морок над Инсмутом».

Входит в:

— сборник «The Outsider and Others», 1939 г.

— антологию «Антология мировой фантастики. Том 8. Замок ужаса», 2003 г.

— антологию «Реаниматор», 1992 г.

— «Тёмные аллеи», 2007 г.

— журнал «Weird Tales», October 1923», 1923 г.

— журнал «Weird Tales» January 1936», 1936 г.

— журнал «Weird Tales» November 1951», 1951 г.

— журнал «Супер Триллер №18 (141)», 2007 г.

— антологию «The Shuttered Room and Other Pieces», 1959 г.

— антологию «1901-1937, les premiers maîtres», 2000 г.

— сборник «Dagon and Other Macabre Tales», 1965 г.

— антологию «Waves of Terror: Weird Stories About the Sea», 1976 г.

— антологию «The Best of Weird Tales: 1923», 1997 г.

— антологию «Если свет твой — тьма…», 2016 г.

— сборник «The New Annotated H. P. Lovecraft», 2014 г.

— антологию «Horror Short Stories», 2018 г.

Издания:/языки:, , ,/тип:, ,/перевод:, , , , , ,

Издания на иностранных языках:

Сортировка: по дате | по рейтингу | по оценке

Страницы: 12

pontifexmaximus, 28 декабря 2015 г.

Ну да, это и впрямь набросок, эскиз, этюд, зародыш, прототип…

Маленький неказистый туманный рассказ, автор которого еще не овладел в должной мере искусством описания безумных видений(он лишь пишет о том, что видения были безумны) и жутких чудовищ(он лишь утверждает, что чудовища были жуткими и омерзительными немыслимыми тварями), а также не отрекся окончательно от лицемерной викторианской традиции, согласно которой изображая нечто запредельно ужасное и таинственное, следует тут же сделать реверанс в сторону адептов рационализма и позволить оным списать все на то, что герой рассказа всего лишь повредился рассудком по причине злоупотребления опиатами, а потому ему и мерещатся мерзкие рыболюди…

Кстати, тема рыболюдей здесь в должной мере не раскрыта. Еще не пробил час их полноценного выхода из глубин подсознания мистера Лавкрафта на страницы его произведений…

Пока что в полной мере из этих глубин прорвалась лишь весьма характерная фраза, спасающая рассказ и придающая ему смысл, ибо заключенные в данной фразе боль, страх, ненависть и отчаяние сформулированы как откровенное пожелание человечеству катиться ко всем чертям, если оно продолжает уповать на всесилие разума. Разума, гордящегося созданием разрывных пуль и удушливых газов вкупе с неограниченной подводной войной…

Есть у меня мечта, говаривал преподобный Мартин Лютер Кинг. Что же, мистер Лавкрафт устами своего героя тоже провозглашал, уповая на немыслимых тварей из морских глубин: Есть у меня мечта…

» Я мечтаю о том времени, когда они поднимутся над морскими волнами, чтобы схватить своими зловонными когтями и увлечь на дно остатки хилого, истощенного войнами человечества».

Впрочем, изучение истории человечества за время, прошедшее после 1919 года, а также регулярный просмотр новостных телепередач позволяет рассчитывать на то, что человечество справится и своими силами, позволив немыслимым тварям спокойно почивать на дне морском…

Caspian, 16 сентября 2011 г.

https://www.youtube.com/watch?v=F3ctlVN0dGs

Дагон — это второе произведение, которое мне довелось прочитать у автора. И скажу, честно и без обиняков: рассказ нельзя отнести к числу выдающихся. Манера повествования периодически вызывала раздражение. Читать было непросто даже не смотря на малый объём новеллы.

Единственное, что по-настоящему впечатлило, так это описание загадочного места, где оказался главный герой. Лавкрафту удалось великолепно передать атмосферу в том моменте. Однако на этом, увы, всё хорошее, на мой скромный и непритязательный взгляд, закончилось.

Очень тяжело было воспринимать слог, которым написана большая часть произведения. Да и в целом, работа могла бы получиться куда более изящной и выразительной, однако не буду чересчур суровым.

Всё же Дагон является одной из самых ранних работ маэстро жанра, так что нельзя требовать, чтобы у автора всё и всегда было выполнено на самом высшем уровне.

Не смотря на то, что данный рассказ оставил неприятный осадок в душе, я не перестал читать Лавкрафта и это стало моим самым правильным поступком из всех возможных. Да и не мог я отвернуться от его работ, ибо первое, что я прочитал у него — повесть «Цвет из иных миров» и на мой взгляд, это одно из самых значительных произведений автора.

P.S. Надеюсь, никто не станет обвинять меня в предвзятости.

Десмонд де Рейн, 28 декабря 2008 г.

А это как раз мое первое знакомство с творчеством Лавкрафта. Короткий рассказ, повествование в котором ведется от первого лица.

Мы знаем, что герой побывал в плену, что после побега приличное время в одиночестве на лодке «бороздил» воды океана, и не можем с уверенностью сказать: было ли то, что он увидел реальностью или только плодом разума, воспаленного свалившимися на него потрясениями. Мы знаем, что после герой становится наркоманом, зависящим от морфия, что, возможно

Спойлер (раскрытие сюжета)
«шум у двери, как будто снаружи об нее бьется какое-то тяжелое скользкое тело…Боже, эта рука!»— всего лишь галлюцинация. Но когда я читал этот короткий рассказ и удивлялся, почему же мне не страшно, вздрогнул от такой концовки, чего от себя не ожидал.

Вапрог, 3 марта 2017 г.

Про что: Boy meets an ancient eldritch abomination, goes mad from horror.

Стиль изложения: в форме предсмертной записки перед готовящимся самоубийством.

Придирки: Лавкрафт сделал главным героем идиота. Безымянный протагонист попадает в плен, когда его корабль сталкивается в Тихом океане с немецким рейдером в начале Великой Войны.

Он бежит на лодке из плена, несмотря на отсутствие какого-либо плана действий или знаний об ориентировании на море: «бездумно положившись на волю волн, я имел весьма смутное представление о том, где нахожусь. Не будучи опытным навигатором, я смог только очень приблизительно определить по положению солнца и звезд, что нахожусь где-то южнее экватора.

О долготе я не имел ни малейшего представления…» Фактически он просто прыгает с корабля в океан, надеясь на счастливый случай, который донесёт его до суши или ненемецкого корабля.

И это было бы разумным поведением, если бы, скажем, немцы творили зверства по отношению к пленникам (например, заставляли слушать немецкие песни), и побег в неизвестность смотрелся вариантом перспективнее, чем издевательства и мучительная смерть, вот только, согласно словам рассказчика, «с нами, членами экипажа, обращались со всей обходительностью и предупредительностью, как и подобает обращаться с захваченными в плен моряками».

Также стоит заметить, что бежал он в одиночку, и нет никаких упоминаний, что кто-либо хотя бы пытался убежать вместе с ним, что показывает, что все остальные пленные сохранили присутствие логики и здравого смысла.

Видимо, парень просто на дух не переносил немцев.

Вердикт: обычный Лавкрафт. Мне по душе.

avsergeev71, 11 сентября 2016 г.

Привидится же такое!

Короткий рассказ. Яркий образец раннего Лавкрафта.

То ли спал, то ли не спал. То ли приснилось, то ли померещилось. Какой, право, спрос с человека, умирающего в шлюпке посреди океана? А может и действительно было что-то такое в реальности. Океан то огромный. Кто его знает, что там на дне водится? Короче, сплошные неясности.

Знаменитая Лавкрафтовская атмосфера вроде бы наличествует, но обстановка прописана как-то невнятно, эффекта присутствия не получилось. Да и образ самого монстра какой-то лубочный. Не зацепило, в общем. Хотя, честно говоря, и не ожидалось чего-то особого.

Маэстро пока только учится.

Рекомендуется к прочтению только фанатам Лавкрафта. Для общего представления о творчестве.

Выше пятерки поставить не могу.

wertuoz, 20 марта 2013 г.

Не могу оценить данное произведение объективно. Наверное, из-за его краткости и скомканности сюжета. С другой стороны непонятного ничего нет. Сюжет довольно прост и прямолинеен. Возможно, это была ранняя работа автора, в которой он только оттачивал свое мастерство.

Самого Дагона, злобного и ужасного на вид монстра, который рисуется в нашем воображении неким годзиллой с ящеровидным хвостом, тут нет. Вернее есть какой -то намек на него.

Есть конкретное и подробное, красочное описание мистического и странного места, которое навевает ужас и нагнетает мрачную атмосферу. Но все очень быстро заканчивается в тот момент, когда главный герой в страхе убегает оттуда, увидев рыбо-человека. Наверное, в этом и проблема.

Все слишком быстро заканчивается. Чары Лавкрафтовской истории уже протянули ко мне свои лапы страха и благоговейного ужаса, но были вынуждены отступить, потому что рассказ подошел к концу.

Потенциалу, который таки пестрит атмосферностью и загадочностью, просто не дали полностью раскрыться. Но ругать за это автора не стоит. Это ранняя работа, легшая в основу для других более объемных и интересных произведений.

Так или иначе мое знакомство с творчеством этого талантливого писателя продолжается.

Big Mik, 7 февраля 2018 г.

И вот он — переоцененный рассказ Лавкрафта во всей красе. Многообещающее, таинственное и хорошее во всех смыслах начало, которое неуловимо быстро перетекает в ничтожный финал. Автор откровенно спекулирует фразами в стиле «это было так ужасно, что даже не с чем сравнить». Само чудовище почти никак не описывается, и поэтому ужас героя я не разделил совершенно.

Да и имя Дагон выпрыгивает по тексту ниоткуда, словно чертик из табакерки. Что примечательно, его произносит не «знаменитый этнолог», а сам герой. Откуда он его взял, не уточняется. Сам герой не вызывает ни капли сопереживания.

Читайте также:  Краткое содержание сказки приключения бибигона чуковского точный пересказ сюжета за 5 минут

Раздражает его высокомерие, его психоз и гаденькое желание конца света, выдающее больной эгоцентризм — «если умираю я, то хочу, чтобы умерли все».

В итоге, пугает — нет, заставляет задуматься — нет, атмосфера — частично.

Kuznetsov_V_A, 24 марта 2017 г.

Наверное, один из первых рассказов, наряду с «Зовом Ктулху», который назовет любой читатель, зайди разговор о Лавкрафте. Помню, при первом прочтении, много лет тому назад, он мне не понравился. «где сюжет? где экшн? Где ужас?» спрашивал я себя тогда. Со временем ответы на эти вопросы я нашел — пусть и не всегда прямые.

наверное тогда, с первого прочтения «Дагона у меня и начало складываться впечатление, что Мифы Ктулху — это не ужасы, а фэнтези, просто довольно экзотичное и мрачное. Древний ужас не столько пугает читателя, сколько будит в нем любопытство и рождает легкую дрожь восторга, от прикосновения к тайнам, лежащим далеко за пределами людских познаний и восприятия.

Да, автор предупреждает, что приобщение к такому знанию уничтожит ваш разум, сделает вас безумцем. Но с другой стороны, он не пытается ломать «четвертую стену» всегда указывая, что такие последствия ждут героя, а не читателя. тут ведб как — каждый из нас переживал за Фродо и Сэма в Минас Моргуле, но никто по-настоящему не видел себя на его месте в этот момент.

Нет, сейчас я предвижу вопли возмущенных толкиенистов, но то что я хочу сказать, что соль жанра ужасов — это прямая применимость к читателю. легче всего пугает именно то, что может случится с каждым, пот прямо через минуту, вот за тем углом. Но мы не найдем за углом культ древних и не встретим Дагона и Гидру.

Это — элемент фэнтези, пусть и мрачного и замешенного на неравном противостоянии человека и сверхъестественного.

Вот таким надо видеть «Дагона». Это легкая и изящная зарисовка, одно из введений в мир Древних Богов, сложный, неструктурированный, запутанный и пахнущий чем-то совсем нехорошим для оказавшихся в нем героев. По-большому счету, Мифы — они почти все такие.

Короткие введения, за которыми таится в темноте мир непознанного. Отстствие эпического размаха (исключая разве что «Хребты Безумия») не позовляет отнести Г.Ф. к фэнтези совсем уж полноценно. Но по сути — это фэнтези. очень яркое, самобытное и мрачное.

kmysko, 17 января 2014 г.

Перед нами история одного обезумевшего человека после кораблекрушения, который сразу же уверяет нас: до вечера он не доживет. Дело в том, что он встретился с древним божеством Дагоном — симбиозом человека и рыбы, описать которого невозможно: «Я не смею подробно описывать их лица и тела, потому что от одного лишь воспоминания едва не лишаюсь чувств».

Так наш герой рассказывает о странных существах, которые поклоняются божеству. Что уж говорить о самом божестве! Но нет полной уверенности, что действительно случилось. Может быть, все это лишь плод галлюцинаций, больная фантазия или вообще морское наваждение. Даже консультация с «известным этнографом» ничего не приносит: тот тоже испугался рассказа о старинной легенде филистимлян.

Что все же случилось? Остается только гадать.

Типический рассказ маэстро Лавкрафта — идеальный пример первого знакомства с творчеством «великого и ужасного».

Да, весь рассказ можно воспринимать как абсолютное клише, где также легко узнаются Эдгар Аллан По, Жюль Верн и Борхес (последний правда сам заимствовал много у Лавкрафта, даже краткую форму рассказа).

Но здесь есть фирменная атмосфера — тягучая, липкая как смола атмосфера — без которой сложно представить любой гениальный роман или рассказ. Таинственный антураж вообще напускает туман неопределенности, которого вполне достаточно, чтобы захотеть еще почитать Лавкрафта.

Страницы: 12

Подписаться на отзывы о произведении

Источник: http://fantlab.ru/work31526

Дагон

Я пишу в состоянии сильного душевного напряжения, поскольку сегодня ночью намереваюсь уйти в небытие. Я нищ, а снадобье, единственно благодаря которому течение моей жизни остается более или менее переносимым, уже на исходе, и я больше не могу терпеть эту пытку.

Поэтому мне ничего не остается, кроме как выброситься вниз на грязную улицу из чердачного окна. Не думайте, что я слабовольный человек или дегенерат, коль скоро нахожусь в рабской зависимости от морфия.

Когда вы прочтете эти написанные торопливой рукой страницы, вы сможете представить себе хотя вам не понять этого до конца, как я дошел до состояния, в котором смерть или забытье считаю лучшим для себя исходом.

Случилось так, что пакетбот, на котором я служил в качестве суперкарго, подвергся нападению немецкого рейдера в одной из наиболее пустынных и наименее посещаемых кораблями частей Тихого океана. Большая война в то время только начиналась, и океанская флотилия гуннов еще не погрязла окончательно в своих пороках, как это случилось немного погодя.

Итак, наше судно стало законным военным трофеем, а с нами, членами экипажа, обращались со всей обходительностью и предупредительностью, как и подобает обращаться с захваченными в плен моряками.

Наши враги охраняли нас не очень-то тщательно, благодаря чему уже на шестой со времени нашего пленения день мне удалось бежать на маленькой лодке, имея на борту запас воды и пищи, достаточный для того, чтобы выдержать довольно длительное путешествие.

Обретя наконец-то долгожданную свободу и бездумно положившись на волю волн, я имел весьма смутное представление о том, где нахожусь.

Не будучи опытным навигатором, я смог только очень приблизительно определить по положению солнца и звезд, что нахожусь где-то южнее экватора.

О долготе я не имел ни малейшего представления; тщетной оказалась и надежда на то, что вскоре удастся увидеть полоску берега или какой-нибудь островок.

Стояла хорошая погода и в течение бессчетного количества дней я дрейфовал под палящим солнцем, ожидая, что появится какой-нибудь корабль или течение выбросит меня на берег обитаемой земли. Однако ни корабль, ни земля так и не появились, и постепенно меня охватило отчаяние от сознания своего полного одиночества посреди вздымающейся синей громады нескончаемого океана.

Изменения произошли во время сна. Я не могу припомнить в деталях, как все случилось, поскольку сон мой, будучи беспокойным и насыщенным различными видениями, оказался тем не менее довольно продолжительным.

Проснувшись же, я обнаружил, что меня наполовину засосало в слизистую гладь отвратительной черной трясины, которая однообразными волнистостями простиралась вокруг меня настолько далеко, насколько хватало взора.

Моя лодка лежала на поверхности этой трясины неподалеку от меня.

Хотя легче всего представить, что первым моим чувством было изумление от такой неожиданной и чудовищной трансформации пейзажа, на самом деле я скорее испугался, чем изумился, ибо воздух и гниющая почва произвели на меня столь жуткое впечатление, что я весь похолодел внутри. Почва издавала мерзкий запах, исходящий от скелетов гниющих рыб и других, с трудом поддающихся описанию объектов, которые, как я заметил, торчали из отвратительной грязи, образующей эту нескончаемую равнину. Скорее всего мне не удастся в простых словах передать картину этого неописуемого по своей мерзости пейзажа, который окружал меня со всех сторон. Я не слышал ни звука, не видел ничего, кроме необозримого пространства черной трясины, а сама абсолютность тишины и однородность ландшафта подавляли меня, вызывая поднимающийся к горлу ужас.

Солнце сияло с небес, которые показались мне почти черными в своей безоблачной наготе; казалось, они отражали это чернильное болото у меня под ногами.

Когда я влез в лежащую на поверхности трясины лодку и немного пораскинул мозгами, я решил, что ситуации, в которой я оказался, может найтись только одно объяснение.

Вследствие подводного извержения вулкана невиданной силы часть океанского дна оказалась выброшенной на поверхность, причем наверх были вынесены слои, которые в течение многих миллионов лет лежали скрытыми под необозримой толщей воды.

Протяженность новой земли, поднявшейся подо мной была столь велика, что, как я ни напрягал свой слух, я не мог уловить ни малейшего шума океанской волны. Не было видно и никаких морских птиц, которые обычно в таких случаях слетаются в поисках добычи, каковую представляют из себя мертвые морские организмы.

В течение нескольких часов я сидел, предаваясь размышлениям, в лодке, которая лежала на боку и давала мне небольшую тень, в то время как солнце перемещалось по небу.

На закате дня почва стала менее вязкой, и мне показалось, что она достаточно подсохла для того, чтобы в скором времени по ней можно было пройти пешком.

В ту ночь я спал, но очень немного, а на следующий день занимался упаковкой вьюка с водой и пищей, готовясь к поискам исчезнувшего моря и возможного спасения.

На третье утро я обнаружил, что почва стала уже настолько сухой, что по ней можно было шагать без всяких усилий. Запах гниющей рыбы сводил с ума, но я был слишком озабочен более серьезными вещами, чтобы обращать внимание на такие незначительные неудобства, и бесстрашно продвигался к неведомой цели.

Весь день я уверенно шел на запад, сверяя курс по отдаленному холму, вздымавшемуся посреди этой черной пустыни.

В ту ночь я сделал привал под открытым небом, а наутро продолжил свое продвижение к холму, хотя моя цель, как мне показалось, почти не приблизилась ко мне по сравнению с днем, когда я впервые заметил ее.

К вечеру четвертого дня я достиг подножия холма, который оказался гораздо выше, чем он виделся на расстоянии; из-за прилегающей долины он более резко выделялся на общем фоне. Я слишком устал, чтобы сразу начинать подъем, и прикорнул у окрашенного лучами заходящего солнца склона холма.

Я не знаю, почему мои сны были в ту ночь такими безумными, но еще до того, как убывающая, фантастически выпуклая луна взошла на востоке и стала высоко над равниной, я проснулся в холодном поту, решив больше не спать. Слишком ужасными были мои ночные видения, чтобы я мог и дальше выносить их.

Читайте также:  Краткое содержание гюго человек который смеется точный пересказ сюжета за 5 минут

И тут-то, в холодном сиянии луны, я понял, как опрометчиво поступал, путешествуя днем.

Пережидая дневные часы в каком-нибудь укрытии, куда не достигали слепящие лучи обжигающего солнца, я мог бы сберечь немало сил для ночных переходов; и в самом деле, сейчас я чувствовал себя вполне способным совершить восхождение, на которое я не решился во время заката солнца. Подхватив свой вьюк, я начал путь к гребню холма.

Я уже говорил, что монотонное однообразие холмистой равнины наполняло меня неясным страхом; но мне кажется, что страх этот был ничем по сравнению с тем ужасом, что я испытал, когда достиг вершины холма и глянул вниз на другую его сторону.

Моему взору предстал бездонный карьер или, если угодно, каньон, черные глубины которого не трогал пока свет луны, взошедшей еще недостаточно высоко для того, чтобы пролить свои лучи за крутой скалистый гребень. У меня возникло чувство, что я стою на краю мира и заглядываю в бездонный хаос вечной ночи, начинающийся за этим краем.

Меня охватил ужас, и перед моими глазами пронеслись реминисценции из Потерянного рая и страшное восхождение Сатаны из проклятого царства тьмы.

Когда луна поднялась выше, я стал замечать, что склоны долины были отнюдь не такими вертикальными, как я представлял себе вначале.

Выступы и обнаженные слои породы образовывали хорошую опору для ног, благодаря чему можно было легко спуститься вниз, а через несколько сотен футов крутой обрыв и вовсе переходил в пологий спуск.

Под влиянием импульса, который я и сейчас не могу до конца объяснить себе, я начал спускаться по почти отвесной стене, с трудом цепляясь за выступы скал, пока не остановился внизу, на пологом склоне, не отрывая взора от стигийский глубин, которых никогда еще не достигал ни единый луч света.

Почти сразу же мое внимание привлек огромных размеров странный предмет, расположенный на противоположном склоне, круто поднимавшемся примерно на сотню ярдов надо мной; обласканный лучами восходящей луны, которых он не знал, наверное, уже миллионы лет, предмет этот испускал белое мерцающее сияние.

Вскоре я убедился, что это была всего лишь гигантская каменная глыба, однако все же не мог отделаться от впечатления, что ее контуры и положение не являлись результатом деятельности одной только природы.

Когда мне удалось разглядеть предмет более подробно, меня охватили чувства, которые я не в силах выразить, ибо, несмотря на чудовищную величину глыбы и ее присутствие в бездне, разверзшейся на морском дне еще во времена, когда мир был слишком молод, чтобы его могли населять люди, несмотря на все это, я вдруг совершенно отчетливо понял, что этот странный предмет являлся тщательно оконтуренным монолитом, массивное тело которого несло на себе следы искусной обработки и, возможно, служило когда-то объектом поклонения живых и мыслящих существ.

Ошеломленный, испуганный, и тем не менее испытывающий нечто вроде невольной дрожи восхищения, присущей ученому или археологу, я внимательно осмотрел окружающую меня картину.

Луна, находящаяся почти в зените, ярко и таинственно светила над отвесными кручами, окаймлявшими ущелье, и в этом почти дневном сиянии мне удалось различить, что на дно каньона стекает обширная река она извивается и исчезает в противоположных его концах, почти задевая мне ноги своими водами.

Мелкие волны на другой стороне ущелья плясали у основания громадного монолита, на поверхности которого я мог сейчас ясно видеть как надписи, так и грубо высеченные фигурки. Надписи были выполнены в иероглифической системе, абсолютно мне незнакомой и состоящей по большей части из условных символов, связанных с водной средой.

Среди знаков были рыбы, утри, осьминоги, ракообразные, моллюски, киты и им подобные существа. Все это было совершенно непохоже на то, что я когда-либо видел в ученых книгах. Некоторые символы представляли из себя изображения каких-то морских существ, очевидно, неизвестных современной науке, но чьи разложившиеся формы, мне довелось ранее наблюдать на поднявшейся из океана равнине.

Но более всего я был очарован живописной резьбой. По ту сторону текущего между мной и каменной глыбой потока воды находилось несколько барельефов, которые, благодаря их огромным размерам, можно было разглядеть, не напрягая зрения. Клянусь, их сюжеты могли бы вызвать зависть у самого Доре.

Я думаю, что эти объекты, по замыслу, должны были изображать людей или, по крайней мере, определенный род людей, хотя существа эти изображались то резвящимися, как рыбы, в водах какого-то подводного грота, то отдающими почести монолитной святыне, которая также находилась под волнами.

Я не отваживаюсь останавливаться подробно на их лицах и формах, ибо одно лишь воспоминание об этом может довести меня до обморока.

Гротескные в такой степени, недоступной, пожалуй, даже воображению По или Булвера, они были дьявольски человекоподобными в своих общих очертаниях, несмотря на перепончатые руки и ноги, неестественно широкие и отвислые губы, стеклянные выпученные глаза и другие особенности, вспоминать о которых мне и вовсе неприятно.

Довольно странно, но они, похоже, были высечены почти без учета пропорций их сценического фона например, одно из существ было изображено убивающим кита, который по величине едва превосходил китобоя.

Как я уже говорил, я отметил про себя гротескность фигур и их странные размеры; однако мгновение спустя я решил, что это просто боги, выдуманные каким-нибудь первобытным племенем рыбаков или мореходов, чьи последние потомки вымерли за многие тысячелетия до появления первого родственника пилтдаунца или неандертальца. Охваченный благоговейным страхом, который вызвала во мне эта неожиданно представшая моим глазам картина прошлого, по дерзости своей превосходящая концепции наиболее смелых из антропологов, я стоял в глубоком раздумье, а луна отбрасывала причудливые блики на поверхность лежащего предо мною безмолвного канала.

Затем вдруг я увидел его. Поднявшись над темными водами и вызвав этим лишь легкое, почти беззвучное вспенивание, какой-то необычный предмет плавно вошел в поле моего зрения.

Громадный, напоминающий Падифема и всем своим видом вызывающий чувство отвращения, он устремился, подобно являющемуся в кошмарных снах чудовищу, к монолиту, обхватил его гигантскими чешуйчатыми руками и склонил к постаменту свою отвратительную голову, издавая при этом какие-то неподдающиеся описанию ритмичные звуки. Наверное, в тот самый момент я и сошел с ума.

Я почти не помню своего сумасшедшего подъема на гребень скалы и возвращения к брошенной лодке, которые я совершил в каком-то исступленном бреду. Мне кажется, всю дорогу я не переставал петь, а когда у меня не оставалось сил петь, принимался бездумно смеяться.

У меня остались смутные воспоминания о сильной буре, которая случилась через некоторое время после того, как я добрался до лодки; во всяком случае, я могу сказать, что слышал раскаты грома и другие звуки, которые природа издает только в состоянии величайшего неистовства.

Когда я вернулся из небытия, я обнаружил, что нахожусь в госпитале города Сан-Франциско, куда меня доставил капитан американского корабля, подобравшего мою лодку в открытом океане. Находясь в бреду, я очень многое рассказал, однако, насколько я понял, моим словам не было уделено какого-либо внимания.

Мои спасители ничего не знали ни о каком смещении пластов суши в акватории Тихого океана; да и я решил, что не стоит убеждать их в том, во что они все равно нс смогли бы поверить.

Как-то раз я отыскал одного знаменитого этнолога и изумил его неожиданной дотошностью своих распросов относительно древней палестинской легенды о Дагоне, Боге Рыб, но очень скоро понял, что мой собеседник безнадежно ограничен, и оставил свои попытки что-либо у него узнать.

Это случается ночью, особенно когда на небе стоит выпуклая, ущербная луна. Тогда я снова вижу этот предмет. Я пробовал принимать морфий, однако наркотик дал только временную передышку, а затем захватил меня в плен, сделав рабом безо всякой надежды на освобождение.

И сейчас, после того, как я представил полный отчет, который станет источником информации или, скорее всего, предметом презрительного интереса окружающих, мне остается только покончить со всем этим.

Я часто спрашиваю себя, не было ли все случившееся со мною чистой воды фантомом всего лишь причудливым результатом деятельности воспаленного мозга в то время, как после побега с немецкого военного корабля я лежал в бреду в открытой лодке под лучами палящего солнца.

Я задаю себе этот вопрос, но в ответ мне тут же является омерзительное в своей одушевленности видение.

Я не могу думать о морских глубинах без содрогания, которое вызывают у меня безымянные существа, в этот самый момент, быть может, ползущие и тяжело ступающие по скользкому морскому дну, поклоняющиеся своим древним каменным идолам и вырезающие собственные отвратительные образы на подводных гранитных обелисках. Я мечтаю о том времени, когда они поднимутся над морскими волнами, чтобы схватить своими зловонными когтями и увлечь на дно остатки хилого, истощенного войной человечества о времени, когда суша скроется под водой и темный океанский простор поднимется среди вселенского кромешного ада.

Конец близок. Я слышу шум у двери, как будто снаружи об нее бьется какое-то тяжелое скользкое тело. Оно не должно застать меня здесь. Боже, эта рука! Окно! Скорее к окну!

Источник: http://knigger.org/lovecraft/dagon/

Говард Лавкрафт – Неименуемое

Здесь можно скачать бесплатно “Говард Лавкрафт – Неименуемое” в формате fb2, epub, txt, doc, pdf. Жанр: Ужасы и Мистика. Так же Вы можете читать книгу онлайн без регистрации и SMS на сайте LibFox.

Читайте также:  Краткое содержание рассказов бунина за 2 минуты

Ru (ЛибФокс) или прочесть описание и ознакомиться с отзывами.На Facebook В Твиттере В Instagram В Одноклассниках Мы Вконтакте

Описание и краткое содержание “Неименуемое” читать бесплатно онлайн.

Как-то осенней порою, под вечер, мы сидели на запущенной гробнице семнадцатого века посреди старого кладбища в Аркхэме и рассуждали о неименуемом.

Устремив взор на исполинскую иву, в ствол которой почти целиком вросла старинная могильная плита без надписи, я принялся фантазировать по поводу той, должно быть, нездешней и, вообще, страшно сказать какой пищи, которую извлекают эти гигантские корни из почтенной кладбищенской земли.

Приятель мой ворчливо заметил, что все это сущий вздор, так как здесь уже более ста лет никого не хоронят, и, стало быть, в почве не может быть ничего такого особенного, чем бы могло питаться это дерево, кроме самых обычных веществ.

И вообще, добавил он, вся эта моя непрерывная болтовня о неименуемом и разном там страшно сказать каком все это пустой детский лепет, вполне гармонирующий с моими ничтожными успехами на литературном поприще.

По его мнению, у меня была нездоровая склонность заканчивать свои рассказы описанием всяческих кошмарных видений и звуков, которые лишают моих персонажей не только мужества и дара речи, но и памяти, в результате чего они даже не могут поведать о случившемся другим.

Всем, что мы знаем, заявил он, мы обязаны своим пяти органам чувств, а также религиозным откровениям; следовательно, не может быть и речи о таких предметах или явлениях, которые бы не поддавались либо строгому описанию, основанному на достоверных фактах, либо истолкованию в духе канонических богословских доктрин в качестве последних же предпочтительны догматы конгрегационалистов[1] со всеми их модификациями, привнесенными временем и сэром Артуром Конан-Дойлем.[2]

С Джоэлом Мэнтоном (так звали моего приятеля) мы частенько вели долгие и видные споры. Он был директором Восточной средней школы, а родился и воспитывался в Бостоне, где и приобрел то характерное для жителя Новой Англии самодовольство, которое отличается глухотой ко всем изысканным обертонам жизни.

Он придерживался мнения, что если что-нибудь аиимеет реальную эстетическую ценность, так это наш обычный, повседневный опыт, и что, следовательно, художник призван не возбуждать в нас сильные эмоции посредством увлекательного сюжета и изображения глубоких переживаний и страстей, но поддерживать в читателе размеренный интерес и воспитывать вкус к точным, детальным отчетам о будничных событиях. Особенно же претила ему моя излишняя сосредоточенность на мистическом и необъяснимом; ибо, несравнимо глубже веруя в сверхъестественное, нежели я, он терпеть не мог, когда потустороннее низводили до уровня обыденности, делая его предметом литературных упражнений. Его логичному, практичному и трезвому уму никак было не постичь, что именно в уходе от житейской рутины и в произвольном манипулировании образами и представлениями, как правило, подгоняемыми нашими ленью и привычкой под избитые схемы действительной жизни, можно черпать величайшее наслаждение. Все предметы и ощущения имели для него раз и навсегда заданные пропорции, свойства, основания и следствия; и хотя он смутно осознавал, что мысль человеческая временами может сталкиваться с явлениями и ощущениями отнюдь негеометрического характера, абсолютно не укладывающимися в рамки наших представлений и опыта, он все же считал себя арбитром, полномочным проводить условную черту и удалять из зала суда все, что не может быть познано и испытано среднестатистическим гражданином. Наконец он был почти уверен в том, что не может быть ничего по-настощему неименуемого. Само слово это ни о чем ему не говорило.

Пытаясь переубедить этого самодовольно коптящего небо ортодокса, я прекрасно сознавал всю тщетность лирических и метафизических аргументов, но было в обстановке нашего послеобеденного диспута нечто такое, что побуждало меня выйти за рамки обычной дискуссии.

Полуразрушенные плиты патриархальные деревья, остроконечные крыши старинного городка прибежища ведьм и колдунов, обступившие кладбище со всех сторон все это вкупе подвигло меня встать на защиту своего творчества, и вскоре я уже разил врага его собственным оружием.

Перейти в контратаку, впрочем, не составило особого труда, поскольку я знал, что Джоэл Мэнтон весьма чувствителен ко всякого рода бабушкиным сказкам и суевериям, которые не принял бы в наши дни всерьез ни один мало-мальски образованный человек.

Я говорю о таких поверьях, как, например, то, что после смерти человек может объявляться в самых отдаленных местах или что на окнах навеки запечатлеваются предсмертные образы людей, глядевших в них всю жизнь.

Серьезно относиться к тому, о чем шушукаются деревенские старушонки, заявил я прежде всего, ничуть не лучше, чем верить в посмертное существование неких бестелесных субстанций отдельно от их материальных двойников, а также в явления, не укладывающиеся в рамки обычных представлений.

Ибо если верно, что мертвец способен передавать свой видимый или осязаемый образ в пространстве (на расстояние в пол-земного шара) и во времени (через века), то как же можно называть нелепыми предположения, что заброшенные дома населены диковинными существами, обладающими органами чувств, или что старые кладбища накапливают в себе разум поколений, чудовищный и бесплотный? И если все те свойства, что мы приписываем душе, не подчиняются никаким физическим законам, то так ли уж невозможно вообразить, что после физической смерти человека продолжает жить некая чисто духовная сущность, принимающая такую форму или скорее бесформенность, которая необходимо должна представляться: наблюдателю чем-то абсолютно и даже именно неименуемым? И вообще, когда размышляешь о подобных вещах, то лучше всего оставить в покое так называемый здравый смысл, который в данном случае означает не что иное, как элементарное отсутствие воображения и гибкости ума. Последнее я высказал Мэнтону тоном дружеской рекомендации.

День клонился к закату, но нам даже не приходило в голову закругляться с беседой. Мэнтона, похоже, ничуть не тронули мои доводы, и он продолжал оспаривать их с той убежденностью в своей правоте, каковая, вероятно, и принесла ему успех на педагогической ниве. Я же имел в запасе достаточно веские аргументы, чтобы не опасаться поражения.

Стемнело, в отдельных окнах замерцали огоньки, но мы не собирались покидать свое удобное место на гробнице.

Моего прозаического друга, по-видимому, немало не беспокоила ни глубокая трещина, зияющая в поросшей мхом кирпичной кладке прямо за нашей спиной, ни царивший вокруг кромешный мрак, вызванный тем, что между надгробием, на котором мы расположились, и ближайшей освещенной улицей возвышалось полуразрушенное нежилое здание, выстроенное еще в семнадцатом веке.

Здесь, в этой непроглядной тьме, на полуразвалившейся гробнице вблизи заброшенного дома мы вели нескончаемую беседу о неименуемом, и когда Мэнтон наконец устал изрекать колкости, я поведал ему об одном ужасном случае, действительно имевшем место и легшем в основу того из моих рассказов, над которым он более всего смеялся.

Рассказ этот назывался Чердачное окно. Он был опубликован в январском выпуске Уисперс за 1922 год. Во многих городах страны, в особенности на Юге и на тихоокеанском побережье, журналы с этим рассказом даже убирали с прилавков, удовлетворяя жалобам слабонервных идиотов.

Одна лишь Новая Англия выказала изрядную долю невозмутимости и только пожимала плечами в ответ на мою эксцентричность.

Прежде всего, утверждали мои критики, пресловутое существо просто биологически невозможно, и то, что я о нем сообщаю, представляет собой всего лишь одну из версий расхожей деревенской байки, которую Коттон Мэзер[3] лишь по чрезмерной доверчивости вставил в свое сумбурное Христианское величие Америки, причем подлинность этой небылицы настолько сомнительна, что сей почтенный автор даже не рискнул назвать место, где произошел ужасный случай. И уж вовсе невыносимым было то, как я развил и усложнил голую канву древнего мистического сюжета, тем самым окончательно разоблачив себя как легкомысленного и претенциозного графомана. Мэзер и правда писал о появлении на свет некоего существа, но кто, кроме дешевого сенсуалиста, мог бы поверить, что оно сумело вырости и, во плоти и во крови, принялось по ночам заглядывать в окна домов, а днем прятаться на чердаке заброшенного дома, и так до тех пор, пока столетие спустя какой-то прохожий не увидал его в чердачном окне, а потом так и не смог объяснить, отчего у него поседели волосы? Все это походило на вздор, притом несносный, и приятель мой не замедлил согласиться с последним утверждением. Тогда я поведал ему о содержании дневника, обнаруженного среди прочих бумаг семейного архива менее, чем в миле от того места, где мы находились, и датированного 1706–1723 гг. В дневнике упоминалось о необычных шрамах на спине и груди одного из моих предков, и я заверил Мэнтона в подлинности этого свидетельства. Я также рассказал ему о страшных историях, имеющих хождение среди местного населения и передающихся по секрету из поколения в поколение, а также о том, что отнюдь не в переносном смысле сошел с ума один паренек, осмелившийся в 1793 году войти в покинутый дом, чтобы взглянуть на некие следы, которые, как предполагалось, должны были там наличествовать. Да, то было время диких суеверий какой впечатлительный человек не содрогнется, изучая массачусетские летописи пуританской эпохи? Сколь бы ничтожными ни были наши познания в том, что скрывалось за внешней стороной событий, но уже по тем отдельным чудовищным проявлениям, когда гной вырывался и бил ключом, можно судить о всей степени разложения. Ужас перед черной магией вот луч света, указующий на тот кошмар, что царил в смятенных умах человеческих, но даже и это пустяк. Из жизни изгонялись красота, изгонялась свобода мы можем об этом судить по бытовым и архитектурным останкам эпохи, а также по ядовитым проповедям невежественных богословов. Под смирительной рубашкой из ржавого железа таилась дурная злоба, извращенный порок и сатанинская одержимость. Вот в чем был подлинный апофеоз неименуемого!

Источник: https://www.libfox.ru/332787-govard-lavkraft-neimenuemoe.html

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector