Краткое содержание рассказов радия погодина за 2 минуты

Радий Погодин. Рассказы для детей. Произведения и биография

Краткое содержание рассказов Радия Погодина за 2 минуты

Погодин Радий Петрович.Краткая биография писателя

 
Погодин Радий Петрович родился 16 августа 1925 года в деревне Дуплёво Бологовского района Новгородской, тогда, области в крестьянской семье. В 1927 году семья переехала в Ленинград.

Вся жизнь Радия Петровича Погодина связана с Васильевским островом: улица Опочинина, улица Карташихина, где прошло его детство. После женитьбы Погодина были и другие адреса: улица Восстания — комната отца.

Улица Степана Разина. В 1964 году получили от Союза писателей две комнаты в коммунальной квартире. Затем была улица Звездная, где прожили двадцать лет. В 1987 году снова оказались на Васильевском острове. Круг замкнулся.

Радий Петрович Погодин — русский писатель, сценарист. Его имя стало известным в середине ХХ века. Дети и взрослые, затаив дыхание, открывали страницы его книг: «Дубравка», «Кирпичные острова», «Утренний берег», «Живи, солдат», «Про девочку Полечку и её одинокую жизнь».  

Радий Погодин — солдат Великой Отечественной войны, ушедший на фронт из детства на Васильевском острове, из Блокады. В его жизни прочитывается эпоха, в творчестве — смыслы и символы времени, открывается будущее. Писал маслом.

Работал в мастерской до самых последних дней, пока были силы ходить. Живописные работы хранятся в доме Радия Погодина, а также в Ленинградской областной детской библиотеке — туда была перевезена часть мастерской Радия Петровича.

Мастерскую Погодина, которая была на улице Пестеля, Союз художников сразу же отобрал.

Радий Петрович Погодин перенёс две серьёзных операции: первая была в 1982 году и вторая в 1991 году. Ушёл из жизни 30 марта 1993 года. Похоронен Радий Погодин на Православном Волковском кладбище в Санкт-Петербурге. Создана комиссия по литературному наследию. Председателем комиссии является Владимир Соломонович Бахтин.  

Призы и награды Радия Погодина

 

К пятидесятилетию, в 1975 году. Радий Петрович Погодин был награжден орденом «Знак Почета». И в 1976 году ему были возвращены боевые ордена, отобранные при аресте. Потом был орден «Дружбы народов», потом орден Отечественной войны — его давали всем воевавшим.

 

Литературные награды Радия Погодина:

  Премия Союза писателей РСФСР — 1982 год. Лауреат Государственной премии РСФСР имени Н.К. Крупской — 1985 год (за книгу «Лазоревый петух моего детства»).

Награждён Почётным Дипломом Международного Совета по детской и юношеской литературе имени Ганса Христиана Андерсена — 1982 год за книгу «Перейти речку вброд».

Почётный Диплом Всесоюзного конкурса на лучшую детскую книгу — за разработку современной литературной сказки для детей — 1987 год. Международная премия имени Горького за книгу «Книжка про Гришку» — 1989 год. Диплом 1 степени XXX Всероссийского конкурса «Искусство книги» за книгу «Земля имеет форму репы».

Премия УНИСЭФ на Всемирном кинофестивале в Западном Берлине за фильм «Что у Сеньки было» — 1984 год. Почётный Диплом за вклад в Российскую литературу, книжную культуру для детства и отрочества. Национальная секция Международного Совета по детской книге. Совет по детской книге России — 1998 год.

——————————————————

Рассказы Радия Петровича Погодина.
Читаем бесплатно онлайн.

 

Читать все рассказы Радия Погодина.Содержание.
Читать рассказы других авторов

 

Источник: http://skazkibasni.com/radij-pogodin

Радий Погодин

Жизнь и творчество детского писателя Радия Петровича Погодина (1925-1993), родившегося в деревушке под Тверью, связаны с Санкт-Петербургом, куда родители привезли его в двухлетнем возрасте. Читать мальчик научился в пять лет, и любимой книгой стал роман Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский».

В детстве Радий мечтал о профессии геолога, моряка, но, когда пришла война, рыл вместе со всеми окопы, пережил ленинградскую блокаду, в 1943 году почти школьником пошёл на фронт. Его назначили командиром взвода разведчиков.

Хитростью, осторожностью, смелостью и отчаянностью ― всеми этими качествами Радий Петрович обладал сполна! Он освобождал Украину, Румынию, Польшу, участвовал в штурме Берлина, был ранен, награждён орденами Славы и Красной Звезды.

Когда война кончилась — работал. Работал воспитателем, слесарем-механиком, лесорубом, грузчиком, мойщиком окон, пионервожатым, штамповщиком по металлу, пожарным, журналистом. По доносу был арестован, сидел «за антисоветскую пропаганду».

Впоследствии Погодин вспоминал: «…на спор я написал рассказ… С этим первым рассказом я пошёл в Союз писателей… был принят и стал писать взрослые рассказы. Но все мои рассказы были названы космополитизмом, модернизмом… за что тогда сажали.

А я только что вышел. Сесть второй раз не хотелось. И вот будучи поставлен в такие условия, когда, что ни напишешь, всё ― космополитизм, вынужден был либо бросить писать, либо найти вид литературы, не связанный с этим понятием.

Выбрал детскую литературу, куда и ушёл».

С тех пор Радий Погодин написал более 20 книг, среди которых сборники рассказов, повести, сказки, пьесы. Пользовались популярностью и фильмы, снятые по повестям писателя.

Читатели детских журналов «Мурзилка», «Пионер», «Костёр» с нетерпением ждали его новых произведений.

Многие книги были переведены на десятки языков и оценены по достоинству: Погодину присудили премию имени Ганса Христиана Андерсена.

Радий Петрович ― неисправимый романтик: от жизненных бед и напастей спасался фантазией, любил рисовать. Похожи на автора и герои.

Они тоже любознательные мечтатели: видят красоту в окружающем их мире и в простых проявлениях жизни.

Одна книга так и названа: «Рассказы о весёлых людях и хорошей погоде»! Её герои — люди открытые, не унывающие в беде, верные в дружбе. С ними не устанешь и не замёрзнешь, от общения с ними весело на душе.

По мнению писателя, весёлый, жизнерадостный человек способен на смелый поступок. «Десять лет — это возраст отважных, выносливых и терпеливых» — читаем мы в повести «Ожидание (три повести об одном и том же)».

Главный герой её Васька придумал себе новое имя ― Вандербуль: «Старое ему не годилось. Что в нём, в старом? Вась-ка. Словно просачивается и уходит застрявшая в раковине вода. Пусть люди сами придумывают себе имена.

Вандербуль! Словно боевой клич. Славно жить с таким именем».

В рассказе «Муравьиное масло» тоже есть такой человек со странным именем Ива. Это удивительный парень: забивает доску в заборе — приказ есть приказ ― волю закаляет, имеет собственную теорию жизни. Но вернёмся к Ваське, то есть уже не Ваське, а Вандербулю.

Каких только безумных поступков не совершает Вандербуль! Вот он решительно требует от врача, чтобы ему вырвали здоровый зуб. А коленки у него дрожат! Засовывает руку в кипяток. Ох как больно! Вот Вандербуль пробирается на корабль, замыслив побег.

Может быть, там, за горизонтом, его поймут, там он себя проявит! Но молодой пограничник привозит его домой и сдаёт под расписку дворнику.

Вандербуля ругают родители, учителя, ведь что бы он ни сделал — всё глупо и достойно наказания («нельзя!», «встань в угол!», «дай дневник!»).

Поступки Вандербуля, с точки зрения взрослого человека, безобразны и отвратительны. Но как ему сочувствуют читатели-ровесники! Их тоже не понимают и наказывают за попытки к самостоятельности. Читая, вдруг задумываются над тем, на что прежде не обращали внимания. И кто-то, может быть, станет чуть отважнее, чуть добрее.  

Справедливы слова С. Михалкова о Радии Погодине: «Вопросы, которые его самого интересуют и которыми он хочет заинтересовать читателей, не очень трудно свести к одному: почему тот или иной человек так поступил? Вот и всё».

Радий Петрович один из первых рассказал об упрямых, непослушных ребятах, попытался объяснить взрослым причины непонятных поступков подростков: детство — пора мужества, взросления. Как, впрочем, и вся дальнейшая жизнь человека.

В грустной повести-пьесе «Трень-брень» рыжей девочке Оле пришлось решать, с кем она и против чего. Конечно, против хамства, глупости, серости! А рассказ «Кирпичные острова» о доброте, честности, умении осознавать и исправлять совершённые ошибки, о доброжелательном и вежливом отношении к окружающим.

В повести «Ожидание» есть история про Варьку и её бабку ― талантливых певиц. Только бабка прожила свою жизнь скверно, растратила свой талант, и жизнь для неё превратилась в муку. Бабка умоляет на коленях свою внучку не разбазарить талант, потому что он прежде всего дан на радость другим людям.

Радий Петрович сочинил много сказок. Вот как придумалась одна из них. Однажды шёл писатель по улице и вдруг увидел облачко, похожее на жеребёнка. А потом облачко пролилось на землю дождём. И лошадка таким необыкновенным способом опустилась на землю. И сказка сама собой сочинилась. О жеребёнке Мише.  

В рассказе «Дубравка» замечательно описано море: «Волны шли с моря, как упрямые, беспокойные мысли. Они требовали внимания и сосредоточенности. Они будто хотели сообщить людям тайну, без которой трудно или даже невозможно прожить на свете. Волны следили за ходом времени. Они считали: «Р-рраз!.. Два-ааа… Р-ррра»!.. Два-аа», — без конца, как маятник, непреклонный и вечный…»

В этом рассказе можно сразу узнать Ялту с её балконами, лестницами, верандами, каменными заборами, крутыми улицами и санаторными парками. Конечно, так описать море мог только южанин!

«Где-то у турецких берегов прошёл шторм. Он раскачал море так, что даже у этого берега волны налезали друг на друга, схлёстывались белыми гривами. Падали на берег, как поверженные быки, и с рёвом уползали обратно…

Большие пароходы поднимались над молом, словно хотели присесть на бетон, отдохнуть, отоспаться. Прогулочные катера и рыбачьи сейнеры плясали возле причалов. Было похоже, что они вот-вот начнут прыгать друг через друга».

«А ведь верно — в «Дубравке» я Ялту описал! — говорил Радий Петрович. — Но, знаете, в Ялте жил я всего несколько дней, а родился я, можно сказать, на реке Волхов. В Ленинграде живу с полутора лет».  

Очень интересно рассказывает о своём земляке поэт и прозаик Александр Крестинский. Прочитайте и воспоминания Радия Петровича о своём военном детстве в блокадном Ленинграде, о заветных книгах, которые он сберёг, чтобы навсегда сохранить на своей «золотой полке».

А. Крестинский

Ребята любят так спрашивать про книги: «А это правда?» Если скажешь «нет», ужасно огорчаются.

Читайте также:  Краткое содержание лиханов благие намерения точный пересказ сюжета за 5 минут

Тут какое-то заблуждение насчёт работы писателя. Дело в том, что силой своего воображения, силой фантазии писатель достигает такого уровня художественной правды, какого никогда не достигнуть, копируя окружающую действительность.

Кто такой Гулливер? Плод фантазии писателя Свифта. Но какая глубина жизни открывается нам сквозь волшебное стекло этой фантазии!..

Художественную правду можно сравнить с рекой, возникшей из тысяч ручейков. Не было бы ручейков, не было б и реки, но мощь и красота реки затмевают скромный ручей.

Радий Погодин сказал как-то в шутку: «А я всё сказки пишу…» Он хотел подчеркнуть этим, что сочиняет свои КНИГИ.

Но сколько надо накопить жизненных впечатлений, как активно и трудно жить, каким густым и терпким опытом обладать, чтобы потом с помощью творческого воображения переработать всё это в ткань художественного произведения, одновременно и похожего и не похожего на быстротекущий мир!

Радий Погодин вырос в Ленинграде, на Васильевском острове. Мальчишкой не думал ни о какой литературе — любил спорт, был гимнастом-разрядником, гордился своим умением висеть… на одном пальце, не столько из озорства, сколько от беспечной удали и уверенности в себе, загорал с друзьями на карнизах между школьных окон.

И было это за два года до войны.

Вот пунктир его жизни: школа—завод—фронт—завод… Всё, как у многих, как у целого поколения. Но в конце цепочки — литература. И потому всё, что было до неё, окрашивается и оценивается особо.

На войне он был сержантом, разведчиком, командиром бронетранспортера. Вот откуда, мне кажется, резкость, решительность, смелость его творческого почерка.

Я познакомился с Погодиным в конце 50-х годов, когда он был уже автором двух книг и писал третью, которая вскоре сделала его известным писателем.

Совсем ещё молодой, с гладко зачёсанными назад блестящими русыми волосами, словно начинённый лёгким озорным зарядом, Радий Погодин работал тогда над книгой рассказов «О весёлых людях и хорошей погоде». Счастливая пора, как сам он теперь признаётся.

Он был как бы соучастником описываемых событий, ощущал себя рядом со своими персонажами, будто впервые пробовал мир на вкус, на цвет, на запах. До сих пор с какой-то особой, даже отцовской нежностью говорит он о мальчишке из своего рассказа «Тишина», помните, печку складывал дачникам?..

С рассказами этого цикла в детскую литературу вошли сильные, колоритные характеры — люди рабочие, хозяева своей судьбы, не раскисающие по пустякам, исполненные достоинства. А заголовки этих рассказов — они снайперски точны, афористичны: «Сколько стоит долг», «Время говорит — пора»…

В последнем рассказе есть слова, которые можно поставить эпиграфом ко всему творчеству Радия Погодина: «Много на земле весёлых людей. Они не смеются беспрестанно, не пляшут без конца, не горланят песни без передышки.

Они просто идут на шаг впереди других. С ними не устанешь и не замёрзнешь. Давно уже стало известно — больше всех устают последние.

А что касается погоды, она всегда хороша, когда весело у человека на сердце, когда ему некого бояться, нечего стыдиться и незачем врать».

С тех пор Радий Погодин написал много книг. Среди них — «Ожидание», «Трень-брень», «Где леший живёт», «Что у Сеньки было»…

В книгах Погодина подлинные человеческие страсти. Он говорит о жизни всерьёз, не делая скидки на возраст читателя. Он верит: ребята всё поймут.

Он рассказывал мне, как когда-то вместе с бабушкой ходил «ликвидировать безграмотность» и в пять лет научился читать.

Бабушка приносила из библиотеки взрослые книги, и они читали их по очереди, потому что бабушка быстро уставала. Иногда она пропускала страницу и говорила: «Это тебе ещё рано».

И снова приносила ему серьёзные, взрослые книги — о природе, путешествиях, о разных странах и народах…

Наверное, потому он так убеждён: ребята поймут всё. Поймут, что жить надо на поле, а не на меже. Что главное в жизни — труд. Что загубить свой дар — страшно. Что ещё страшнее — оказаться ненужным людям.

Для многих ребят, да и для взрослых тоже, литература — это сюжет. Их волнует одно: что дальше?.. Такие читатели мчатся по страницам книг, как мотогонщики по треку, с одной мыслью: скорей к финишу!

Тому, кто впервые возьмёт в руки повесть Радия Погодина «Ожидание», мне хочется сказать: «Друг, не спеши. Не торопясь, войди в этот жаркий мир, оглядись в нём, посмотри, как всё живописно. Погляди, как приходят в город корабли, какое там море. Вслушайся, с какой печалью Варька и бабка Ольга поют «Фуртуну».

И тогда ты поймёшь, что литература — это не просто, что рассказано, но прежде всего — как рассказано.

А когда ты вырастешь и возьмёшь в руки книгу Погодина «Осенние перелёты» («Где леший живёт») — книгу о партизанской войне, о глухой русской деревушке в тылу врага, ты поразишься, каков язык этой вещи, как не похожа она на прежние погодинские книги, уже читанные тобой прежде.

Слова, фразы, целые периоды здесь какие-то кряжистые, корневистые. Интонация, ритм прозы — то ли былинные, то ли сказочные. Кажется, сама природа русская — болотистая, глухая, непонятная — окружает врагов и душит их в своем таинственном лесном кольце.

Помню, как поразили меня когда-то его руки — широкие рабочие ладони, крепкие, грубоватые пальцы. Легче было представить в этих руках штурвал машины, молоток, топор, чем перо.

Позднее я понял, именно человек с такими руками должен был написать: «На лиман прибежал ветер. Принялся мастерить волны». Никто, кроме Погодина, так не скажет: «мастерить волны». Для него это не просто метафора. Это образ, родственный ему по духу.

Я спросил его: «Кодекс чести из одного слова?»

Он отвечает не задумываясь: «Справедливость».

Я говорю: «Представь, ты улетаешь на год. С собой можно взять пять книг, не больше…»

Он перебивает: «Одну возьму. «Дон Кихота». А вместо остальных — чистой бумаги. «Дон Кихота» мне хватит. Высочайшая книга всех времён и народов».

Дон Кихот

В блокаду я остался один. Сам сделал печурку из листового железа, но топить её было нечем. Дрова у меня украли. И я украл — книги. Из соседнего сарая. Хозяева их, образованный народ, эвакуировались.

Я старался не думать, что жгу книги, пока мне не попался в руки «Дон Кихот». Это была книга моего старшего брата. Брат был во всём лучше меня, и не потому, что был старше. Он был объективно лучше. В армию его провожала мама. С собой брат принёс три книги: «Дон Кихот», Рабле и однотомник Чехова. «Дон Кихота» на моих глазах не читал никто, кроме прилежных девочек-отличниц.

Я сидел у печурки и рассматривал картинки Доре. Рыцарь был из блокады. Художник всё предвидел. Рыцарь ехал на своем Росинанте через мою комнату — он был ленинградцем с измождённым лицом и непокорённым сердцем. В глазах его полыхал огонь. Может быть, огонь тех книг, которые я уже сжёг.

Мне вспомнилась фраза, сказанная о Дон Кихоте братом: «Камень, брошенный в Рыцаря, попадёт в нас. Заслони его, если понадобится…» К тому времени мой старший брат уже погиб где-то в Карпатских горах.

Когда брат принёс «Дон Кихота», я сказал ему: «Неужели ты это читаешь? Это же для детей».

— Это для всех, — сказал он.

— Он тронутый.

— Тронутый, — согласился брат. У брата были очень ясные глаза: если у меня они были как два маленьких серых булыжника, чуть в синеву, то у него, может быть, те же камни, но на дне весёлого ручья. — Он не душевнобольной, но тронутый безусловно.

Смотри, как здорово: тронутый идальго въезжает в мир на своём Росинанте и оказывается, что мир густо населён умалишёнными. Пока тронутого Дона нет, общего сумасшествия не видно — всюду грязь и все грязны. В социальных палитрах каждый цвет существует с добавкой «грязно»: грязно-голубой, грязно-зелёный, даже грязно-чёрный.

А тут въезжает на Росинанте Рыцарь ослепительно чистый. Тронутый в сторону чистоты. Ты понимаешь, что мы видим?

— Понимаю, — сказал я. Но сам я этого тогда не видел, «Дон Кихота» не читал — пробовал, но скуку эту не одолел.

— Конечно, — говорил брат,— глупо сражаться с баранами, если это бараны. Но если это народ.

— А почему его каторжники побили? — спросил я заносчиво.

— Если ты каторжника освободил, это ещё не значит, что он перестал быть убийцей и вором.

— Но злость берёт — такой дурак, — сказал я.

— Ты помнишь клоунов — Белого и Рыжего? — спросил брат. — Тебе всегда, конечно, было жалко Белого? Дон Кихот и Санчо Панса — клоунская пара. Это ещё одно чудо этой книги. Идеи Белого клоуна — Дон Кихота столь высоки, что он не кажется нам шутом, но скорее святым. Дон Кихота посвятил в рыцари трактирщик. Они альтернативны.

— Что? — спросил я.

— Взаимоисключающи, — сказал брат. — Рыцарь — альтернатива трактирщику. Санчо Панса — трактирщик. Но он сострадает Дон Кихоту, как всякий Рыжий клоун сострадает клоуну Белому. И сострадание это снимает взаимоисключаемостъ — они могут через сострадание друг к другу сосуществовать. Рыжий клоун знает, что без Белого клоуна людям не справиться с жизнью.

Я сказал что-то насчёт идиотских великанов.

— И великаны, — сказал брат. — Они не бред собачий. Рабство — это не плен, это наклонность. Мы каждое мгновение готовы подчиняться: «Король убит. Да здравствует король!» Обжорство. Глупость. Мошенничество. Невежество. Нет пороков-карликов — все великаны.

— Тогда зачем сражаться?

— Чтобы не погибнуть. Жизнь — борьба с самим собой.

— А ветряная мельница?

— Это особый великан, самый страшный. Ветряная мельница — мать машинной цивилизации. Сервантес до этого сам допёр в шестнадцатом веке. Машинная цивилизация поработит человеческий разум, заставит наш мозг трудиться лишь над совершенствованием машин. Ветряная мельница истощит землю, прогрызет её, как червь яблоко Истощит душу…

Читайте также:  Краткое содержание казаков по дороге точный пересказ сюжета за 5 минут

«Дон Кихота» я не сжёг. Не сжёг Чехова и «Пантагрюэля».

Рыцарь Печального Образа едет через наши сердца. Через сердца молодых. Через сердца детей. Я обращаю свои глаза к книге. Я ставлю её на полку. Миллионы книг я ставлю на полку. Чтобы сторожить.

Литература

1. Погодин Р. Дон Кихот / http://www.kostyor.ru/8-05/apteka8-05.php

2. Соломко Н. К 60-летию писателя Р. Погодина. Возраст отважных, выносливых, терпеливых / Пионер. – 1985. – № 9.

3. Черкашин Г. В ожидании чуда / Костёр. – 1978. – № 2.

Источник: http://ruslita.ru/raznoe/445-radij-pogodin

Радий ПОГОДИН. Кони

Добавлено: 23 июня 2013  |  Просмотров: 6444

Дед Савельев еще в первую военную весну назначил поле для пахоты − широкий клин между холмов, возле озера.

− Эту землю пашите. Эта земля устойчивая. За всю мою жизнь этот клин никогда не давал пропуску. В засуху здесь вода не иссыхает − здесь ключи бьют. В дожди с этой земли излишек воды стечет, потому что поле наклонное к озеру. И солнце его хорошо обогревает благодаря наклону. И ветер его обходит − оно холмом загорожено.

С этого клина прожили вторую зиму под немцем. Долгой была та зима. Вьюжной была и отчаянной. В малую деревню вести с фронта не попадают. А если и достигнут какие, то немцы изукрасят их на свой лад − худо…

Худо, когда печь не топлена.

Худо, когда есть нечего, ребят накормить нечем.

Худо совсем, когда неизвестность.

Но не верит сердце в погибель. Даже в самой слабой груди торопит время к победному часу.

Весна пришла ранняя. Услыхав ее, снарядились женщины пахать. Четверо тянут, пятая плуг ведет. А другие отдыхают. Пашут по очереди, чтобы не надорваться. Семена собрали по горстке, кто сколько сберег.

Сенька тоже в упряжку стал − пришел со своей лямкой в помощь. Тянет − в голове от натуги звон, в глазах круги красные.

− Ай да конь! Ну жеребец! Не ярись, не лютуй − все поле потопчешь. Ишь в тебе силы сколь − аж земля трещит.

На эти насмешки Сенька внимания не обращает. Пусть посмеются для пользы дела.

От земли пар идет. И от пахарей пар. Небо метнулось куда-то вбок. Земля из-под ног выскользнула. Падает Сенька носом в борозду.

− Ай да конь! − говорят женщины.

После передышки Сенька снова приладил свою лямку к плугу, и прогнать его никто не решился.

Уже вспахали больше половины, когда наткнулись на бомбу. Пошли к деду. Жалко им работы, жалко потраченной силы, а ничего не поделаешь: шевельнешь бомбу − и вырастут вместо хлеба сироты.

Дед долго сидел, глядя в окно на весну, которая − и не заметишь − обернется каленым летом.

− Нужно дальше пахать, − сказал дед. − С этого поля вы сыты будете. С другого не наверняка. Кабы тех полей много, как раньше: на одном посохнет − на другом уродится, на одном погниет − на другом выстоит. А здесь одно, да зато верное.

− Дед, бомба на нем. Ты, может, не понял иль недослышал? − сказала ему женщина-председатель.

− С бомбой я слажу, − ответил дед. Пригнулся к окну, прислонил голову к переплету. − Кабы знать, куда ее стукнуть, тогда бы мне и совсем просто. На один миг делов.

Бабка Вера, самая старая в деревне старуха, которая, как говорили, когда-то давно оседлала черта и с тех пор на нем верхом ездит, иначе как объяснишь такую прыть в ее древнем возрасте, растолкала женщин, стала перед стариком подбоченясь:

− Ты что же, сивый пень, не знаешь? Сколько раз на войне воевал и не знаешь?

− Не шуми, Вера. Система на всякой войне разная. Ты, если что, кошку мою, Марту, к себе забери.

Бабка Вера руками взмахнула − руки у нее словно клюющие тощие птицы.

− Ну, варнак! О душе бы подумал, а он о кошке.

Женщины смотрели на них с испугом.

− Вы завтра утром в поле не приходите, − спокойно сказал дед Савельев. − Сидите дома. Ты, Вера, тоже дома побудь. Не вздумай… В таком деле одному надо.

− Молод еще мной командовать! − Бабка Вера пошла, пошла по избе.

Кошка, зашипев, метнулась на печь.

Дед вздохнул, отвернулся к окну. Он в небо глядел, на журавлиный пролетающий клин.

− Пс-ссс… − прошептала бабка. Кошка Марта прыгнула к ней на руки. − Пойдем, − сказала ей бабка ласково, − у меня побудешь.

Женщины ушли тихо. Бабка, шаркая по полу залатанными кирзовыми сапогами, унесла кошку. Сенька остался − забился на печи за стариков полушубок.

Старик у окна сидел. Закатное небо разукрасило его голову в огненный цвет.

Проснулся Сенька от старикова шага. Старик оглядывал заступ и что-то ворчал про себя не сердито, но строго.

Сенька решил: «Топора не берет, значит, отдумал тюкать бомбу по рыльцу». Внезапный крепкий сон настиг его в конце этой мысли, оттого опоздал Сенька в поле. А когда пришел и затаился в овраге, по которому вдоль поля бежал ручей, услышал: ударяет дед обухом топора по бомбе. Бомба гудит жестко, как наковальня, − звук ударов словно отскакивает от нее.

− Взял топор все-таки! − выкрикнул Сенька, и обмерло его сердце по деду, и захрустела на зубах соленая мокрая земля.

Когда в овраг пришли женщины, не утерпели, у старика уже был выкопан вдоль бомбы окопчик − узкая щель. Теперь он копал ступеньки − в эту щель плавный сход. А когда выкопал, спустился туда и осторожно скатил бомбу себе на плечо.

Женщины в овраге замерли. Куда старому такую тяжесть? Но, видать, имеется в человеке, хоть стар он и немощен, такая способность, которая помогает ему всю силу, оставшуюся для жизни, израсходовать в короткое время.

Дед полез по ступенькам наверх. Взойдет на одну ступеньку, поотдышится. Выше вздымается. Упирается рукой в край щели, чтобы вес бомбы давил не только на ноги ему. А когда выбрался из земли, направился по борозде к озеру. Мелко идет − некрепко. Рубаха на нем чистая. Белые волосы расчесаны гребнем.

Женщины поднялись из оврага. Бабка Вера впереди всех. Без платка.

Сенькина боязнь отступила перед медленным дедовым шагом, перед его согнутой спиной, которая сгибалась все ниже. Сенька пополз по оврагу за дедом вслед.

Шея у деда набухла. Колени подламывались.

До озера он дошел все-таки. Стал на край обрыва. Бомбу свалил с плеча в воду и повалился сам. Бомба рванула. Крутой берег двинулся в озеро вместе с упавшим дедом.

Когда женщины подбежали, на месте обрыва образовалась песчаная пологая осыпь. Внизу, у самой воды, лежал дед, припорошенный белым песком. Дед еще жил.

Он был нераненый. Только оглохший и неподвижный. Женщины подняли его, отнесли на руках в избу. Там он потихоньку пришел в себя.

Ребятишки деревенские во главе с Сенькой каждый день приходили к нему, играли возле него или просто сидели.

Фронт сквозь деревню прошел, опалил ее, но не сильно − дожил дед до нашего войска.

Сеньку нарядили кур пасти, потому проглядел он дедову кончину. Тамарка Сучалкина, после Сеньки самая старшая, сидела в тот день в стариковской избе во главе ребятишек.

Дед подозвал ее и велел:

− Уводи, Тамарка, детей. Я помирать стану. Народу скажи, чтобы не торопились ко мне идти, чтобы повременили. Пускай завтра приходят.

Тамарка испугалась, заспорила:

− Ты что, дед? Ты, наверное, спишь − такие слова плетешь.

Дед ей еще сказал:

− Ты иди, Тамарка, уводи детей. Мне сейчас одному нужно побыть. Сейчас мое время дорогое. Мне нужно людям обиды простить и самому попросить прощения у них. У всех. И у тех, что померли, и у тех, что живут. Иди, Тамарка, иди. Я сейчас буду с собой разговаривать…

Тамарка не так словам поверила дедовым, как его глазам, темным, смотрящим из глубины, будто сквозь нее − будто она кисейная. Тамарка подобрала губы, утерла нос и увела ребятишек за лесную вырубку, посмотреть, как цветет земляника.

Когда Сенька узнал, что старик помер, он упал на траву и заплакал. Ушли из его головы все мысли, все обиды и радости − все ушло, кроме короткого слова − дед.

Четыре солдата − четыре обозных тыловика, пожилые и морщинистые, внесли дедов гроб на высокий холм. На этом месте был древний погост. Еще сохранились здесь древние каменные кресты, источенные дождями, стужей и ветром.

Немцы рядом с каменными крестами устроили свое кладбище − ровное, по шнуру. Кресты одинаковые, деревянные, с одной перекладиной.

С какой надменной мыслью выбирали они это место, на какой рассчитывали значительный символ?

Женщины придумали положить деда там же, на самой вершине бугра, чтобы видны были ему и немецкое скучное кладбище, и вся окрестная даль: и поля, и леса, и озера, и деревня Малявино, и другие деревни, тоже не чужие ему, и белые от пыли дороги, исхоженные медленным дедовым шагом. Женщины, разумеется, знали, что умершему старику уже ничего не увидеть и запахи трав его не коснутся, что ему нет разницы, в каком месте лежать, но хотели они сохранить живую молву о нем, потому и выбрали древний высокий холм ему как бы памятником.

Солдаты снарядились дать над могилой залп из четырех боевых винтовок.

− Не нужно над ним шуметь, − сказала женщина-председатель.

Бабка Вера руки из-под платка выпростала. Вскинулись ее руки кверху, как комья земли от взрыва.

− Палите! − закричала она. − Небось солдат. Небось всю жизнь воевал. Палите!

Солдаты выстрелили в синий вечерний воздух из своего оружия. И еще выстрелили. И так стреляли три раза. Потом ушли. Женщины тоже ушли. Покинули холм ребятишки, одетые во что попало, застиранное, перелатанное и не по росту. Остались возле могилы дедовой Сенька да бабка Вера.

Сенька сидел согнувшись, уронив голову. В сером залатанном ватнике он был похож на свежую грудку земли, не проросшую травами. Бабка Вера металась среди немецких могил черным факелом.

Читайте также:  Краткое содержание алданов чертов мост точный пересказ сюжета за 5 минут

Подходила к краю бугра, и все бормотала, и все выкрикивала, словно бранила за что-то старика Савельева, по ее мнению рано ушедшего, или, напротив, обещала в своей бесконечной старости прожить и его недожитое время.

На следующий день солдаты-обозники укатили на рессорных телегах к фронту. Женщины заторопились свои дела делать. Ребятишки сели на теплом крыльце избы, в которой дед проживал, в которой сейчас было пусто, по-пустому светло и гулко и прибрано чисто.

Фронт уже далеко отошел от деревни. Лишь иногда по ночам избы начинали дрожать. Ветер заносил в открытые окна неровный накатистый звук, будто рушилось что-то, будто бились боками сухие бревна и ухали, падая на землю. Небо над фронтом занималось зарей среди ночи, но страшная та заря как бы тлела, не разгораясь, не обжигая кучных серебряных звезд.

Все боевые войска давно прошли сквозь деревню, и обозы прошли, и санитарная часть. Дорога утихла. Она бы, пожалуй, совсем заузилась, так как местному населению ездить по ней было не на чем, да и некуда. Но шли по дороге колонны машин, груженные боевым припасом для фронта, и дорога пылила, жила.

Шагал по этой дороге солдат, искал для себя ночлега. Шел он из госпиталя в свою дивизию, в стрелковую роту, где до ранения состоял пулеметчиком. Крыльцо, усаженное ребятишками, поманило его, повлекло. Подумал солдат: «Вот, однако, изба веселая. Остановлюсь тут, отдохну в житейской густой суматохе». Солдат вспомнил свою семью, где был он у матери седьмым, самым младшим сыном − последним.

− Привет, мелкота, − сказал он.

− Здрасте, − сказали ему ребятишки.

https://www.youtube.com/watch?v=wO-Yu-GYdIg

Солдат заглянул в избу.

− Чисто живете. Разрешите и мне пожить с вами до завтра. А где ваша мамка?

− Наши мамки в поле, − ответила ему Тамарка Сучалкина, самая старшая. − Мы в этой избе не живем. В ней дед Савельев жил, а теперь помер.

Оглянулся солдат на ребятишек. Разглядел их − тощие, большеглазые, очень пристальные и тихие.

− Вот оно как, однако… − сказал солдат. − Чего же вы тут, у пустой избы, делаете? Играете?

− Нет, − сказала девчонка Тамарка. − Мы здесь просто сидим. − Девчонка Тамарка заплакала и отвернулась, чтобы другие не видели.

− Вы ступайте в какую-нибудь другую избу ночевать, − посоветовала она солдату. − Сейчас в избах просторно. Когда фронт проходил, в избах народ не помещался − на улице спали. А сейчас в избах места пустого много.

Но солдату понравилась чистая комната, привлекла тишина и широкая лавка вдоль печки. «Что я, шуму не слышал и писку ребячьего? − подумал солдат. − Зачем я буду кусок отрывать от голодных ртов? А мне самому поделиться нечем − полхлеба да полбанки консервов на всю дорогу до фронта. А еще идти вон сколько. Заночую в этой избе. Перина мне не понадобится, шинель постелю и шинелью укроюсь».

− Я здесь заночую, − объяснил Тамарке солдат. − Сразу спать лягу. А вы не шумите, мне рано вставать, я в свою дивизию тороплюсь.

Тамарка кивнула: мол, ваше дело.

Солдат положил мешок в изголовье и завалился на ночлег. Помечтал немного о медицинской сестре Наташе, с которой познакомился в госпитале, которой пообещал письма отсылать каждый день, и заснул.

Во сне он почувствовал, будто его трясут и толкают в спину.

− Что, в наступление? − спросил он, вскочив. Принялся шарить вокруг, отыскивая винтовку, и проснулся совсем. Увидел себя в избе. Увидел окна с красной каймой от закатного солнца. А перед собой разглядел мальчишку в драном и не по росту ватнике.

− Ты что в сапогах завалился? − сказал мальчишка солдату взрослым угрюмым голосом. − На этой лавке дед помер, а ты даже сапоги не скинул.

Солдат рассердился за прерванный сон, за то, что его такой молокосос уму учит. Закричал:

− Да ты кто такой? Как пальну тебе по ушам!

− Не кричи. Я тоже кричать могу, − сказал мальчишка. − Я здешний житель. Сенькой зовут. Днем я на коне работал. Сейчас его пасть погоню к озеру, на луговину. − Мальчишка подошел к двери. Лицо его просветлело, он зачмокал тихо и ласково.

Солдат тоже увидел привязанного к крыльцу коня. Был тот конь то ли больной, то ли совсем заморенный. Шкура на широкой кости висела как балахон. Голову конь положил на перила, чтобы шея у него отдыхала.

− Вот так конь! − засмеялся солдат. − Таков конь на одёр да на мыло. Другой пользы от него никакой.

Мальчишка гладил коня по морде, совал ему в мягкие черные губы сбереженную корочку.

− Какой ни на есть − все конь. Жилы у него в ногах застуженные. Я его выхожу, к осени резвый будет. Нам его солдаты-обозники подарили. Они и деда схоронить помогли. А ты, спать ляжешь, сапоги скинь. Нехорошо. Дом еще после деда не остыл, а ты в сапогах завалился.

Солдат зубами заскрипел от досады. Плюнул.

− Подумаешь, дед! − закричал. − Помер, туда ему и дорога. Он свое пожил. Сейчас маршалы гибнут и генералы. Солдаты-герои пачками в землю ложатся. Война! А вы тут со своим дедом…

Солдат лег на лавку к печке лицом и долго еще ворчал и выкрикивал про свои раны и страшные минуты, которые он претерпел на фронте. Потом солдат вспомнил свою мать. Была она уже старая непомерно. Еще до войны у нее было одиннадцать внуков от старших сынов.

− Бабка, − вздохнул солдат. − Однако всю эту ораву сейчас растит. Картошек варит не по одному чугуну. На такую гурьбу много еды нужно − сколько ртов! Ей бы отдохнуть, погреть ноги в тепле, да вот, видишь, какое дело − война. − Солдат заворочался, сел на лавке. Показалось ему, что изба не пустая, что движется в этой избе его мать в своих бесконечных хлопотах.

Солдат хотел сказать: «Тьфу ты!» − но поперхнулся. Потом прошел по избе, потрогал нехитрую утварь, стесненно и радостно ощущая, что сохранили тут для него нечто такое, о чем мог позабыть в спешке войны.

− Ух ты, − сказал солдат, − бедолаги мои… − И закричал: − Эй! − не умея позвать мальчишку, потому что всякие слова, которыми называют мальчишек солдаты, здесь не годились. − Эй, мужик на коне!

Никто ему не ответил. Мальчишка уже ушел пасти коня к озеру и, наверно, сидел сейчас под березой, растапливая костерок.

Взял солдат мешок, взял шинель. Вышел на улицу.

Земля в этом месте полого спускалась к озеру. В деревне было еще красно от заката, внизу, в котловане у озера, собралась, натекла со всех сторон темень. В темноте, как в ладонях, горел костерок.

Иногда огонь свивался клубком, иногда поднималась из его сердцевины струйка летучих искр. Мальчишка костер разжег и палкой в нем шевелил, а может быть, подбрасывал в огонь сухого елового лапника. Солдат отыскал тропку.

Спустился к мальчишке на мокрый луг.

− Я к тебе ночевать пришел, − сказал он. − Не прогонишь? Мне одному что-то холодно стало.

− Ложись, − ответил ему мальчишка. − Сюда шинельку стели, здесь сухо. Тут я вчера землю костром прокалил.

Солдат постелил шинель, растянулся на мягкой земле.

− Отчего дед помер? − спросил он, когда помолчали они сколько положено.

− От бомбы, − ответил Сенька.

Солдат приподнялся:

− Прямым попаданием или осколком?

− Все одно. Помер. Для тебя он чужой, а для нас − дедка. Особенно для малых, для ребятишек.

Сенька сходил проведал коня. Потом подбросил в огонь хворосту и травы, чтобы отгонять комаров. Расстелил драный ватник возле солдатской шинели и прилег на него.

− Спи, − сказал он. − Завтра спозаранок будить буду. Дел много. Я две картошины закопал под золу, утром съедим.

Солдат уже подремал в избе, перебил сон на время и теперь не мог уснуть сразу. Глядел в небо, в ясные звезды, чистые, словно слезы.

Сенька тоже не спал. Смотрел на теплый багрянец в небе, который будто стекал с холмов в озеро и остывал в его темной воде. Пришла ему в голову мысль, что дед и по сей день живет, только переселился на другое, более удобное для себя место, на высокий холм, откуда ему шире глядеть на свою землю.

Уснувший солдат бормотал во сне что-то любовное. С озера поднялся туман. Зыбкие тени шатались над лугом, сбивались в плотный табун. Мнилось Сеньке, что вокруг него пасется много коней − и гнедых, и буланых. И крепкие, статные кобылицы нежно ласкают своих жеребят.

− Дед, − сказал мальчишка, уже засыпая. − Дедка, у нас теперь кони есть…

И солдат шевельнулся от этих слов, положил на мальчишку свою тяжелую теплую руку.

Тогда я пошел в первый класс. По холмистым полям. Сквозь степенное жито. Через речку Студёнушку − по двум жердочкам. Читать…

Когда озера еще не отделялись от земли хрупкими заберегами, когда прохожая дорога в разгул дня − глубиной по колено застывала к ночи, а по утрам становилась твердой, будто некий серебряный шлак, когда почки деревьев еще клевали воздух, как льдистую скорлупу, потянули над Малявином первые журавли. Читать…

Источник: http://PeskarLib.ru/r-pogodin/koni/

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector