Краткое содержание рассказов татьяны толстой за 2 минуты

Рассказ Т. Толстой «Окошко»

Краткое содержание рассказов Татьяны Толстой за 2 минуты

Назарова  Татьяна Германовна Мурманская обл. г. Оленегорск, учитель русского языка и литературы

МВСОУ «ОСОШ №3»

Материал для учителя к уроку по современной литературе  в 10 – 11 классах (анализ произведения малого эпического жанра

 по рассказу Т. Толстой «Окошко»).

входит в сборник с примечательным заглавием «Не Кысь». Рассказ небольшой по объему.  По  жанру, скорее,  – пародия (если можно так выразиться) на реалии российской жизни 90-х годов. Показано время всеобщего, глобального, повального дефицита.

Используется типично постмодернистский прием – реалии не обозначены конкретно, размыты, но легко угадываются и время, и место действия: упоминание о Манежной площади, об Александровском садике, Черемушкинском рынке, «все как у Якубовича – подарки в студию», поэтому читатель легко догадывается, что место действия – Москва, время – середина 90-х годов.

Положив в основу рассказа определенное полуфантастическое событие – выдачу Окошком подарка – Татьяна Толстая использует прием доведения ситуации до абсурда. Действие развивается по нарастающей  и, в конце концов, доходит до небывалого фантастического преувеличения.

Но поскольку это развитие (эта фантасмагория) идейно, композиционно и логически оправданна, читатель не чувствует себя одураченным.

Без морали, ненавязчиво, подспудно, проповедуя истинные нравственные ценности вместо мнимых ценностей – вещей, автор таким образом выступает  против страшной «болезни» (приметы того и не только времени) – «вещизма».

Главный герой рассказа – Шульгин – часто заходит к соседу (Валере Фролову) поиграть в нарды. Он справедливо интересуется,  откуда  во времена дефицита  у соседа  ежедневно появляются новые, хотя часто и ненужные вещи.

Вот тут и следует рассказ  про  волшебное Окошечко, обязательное условие получения «подарка» в котором  — ответ: «Беру!». (Причем   это «беру!»   — обязательно,  неважно, что бы ни давали)

Здесь уместно вспомнить про нелепые «розыгрыши»  на работе совершенно ненужных людям вещей: когда в газете можно было встретить объявление: «Меняю кастрюлю эмалированную на босоножки импортные и т. д.», про записи  в огромные очереди на бытовую технику, мебель и прочий дефицит. Вот они легко узнаваемые реалии того времени.

Шульгин, возражая соседу, говорит: «Бесплатно ничего не бывает!», на что   Фролов отвечает: «Не бывает, а дают».

Тут автор как бы подчеркивает, что,  когда что-то дают, только сам человек решает: брать ему или не брать.

Как тут не вспомнить известное горьковское «за все, что человек имеет, он платит собой: своим здоровьем, умом, силой, а  иногда — жизнью» (а горьковский Лара отвечал, что хочет остаться целым).

Вот эта авторская мысль, что бесплатно ничего не бывает  и является

Лейтмотивом рассказа…

Здание было совершенно «совковым», вроде авторемонтных мастерских или заводоуправления: третий двор, пятый корпус, всюду мазут и шестеренки, рабочие бегают в спецовках; длинный зеленый коридор и окошечко (из таких зарплату выдают)  за деревянной ставней без очереди  — сознание совковых людей так устроено, что если что-то дают, должна быть очередь. Понятно, что первая мысль: обманул Фролов.  Но раз уж приехал – постучал – ставня распахнулась (за ней никого, только кусок зеленой стены) – «Пакет!» — крикнули в окошечке, «Беру!» — отозвался Шульгин.

…Этим «Беру!» все, получавшие бесплатные блага в окошке, как бы заранее дают согласие на все, что бы им не выдали;  это «беру!» обезличивает людей, делает их одинаковыми, делает общей массой.

«Беру!» — произносит каждый как пароль, давая тем самым согласие на все, что произойдет дальше. Не случайно же говорят, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

Взяв что-то даром,  ты обязательно должен подумать, как и чем будешь за это расплачиваться.

В пакете оказалось четыре котлеты, затем – валенки (серые, короткие  и  неподшитые). Автор явно не просто иронизирует, а издевается над героем.  Валенки Шульгин незаметно засовывает в урну, за что и будет  впоследствии    наказан Окошечком:  в следующий раз у Окошечка возникла очередь, и он мучительно ждет: «А вдруг ему не хватит?».

Вспомним длинные очереди в советские времена, и рождающиеся в них постулаты; «Больше килограмма в одни руки не давать». И находчивые «очередники» тут же приводили  всех членов семьи поголовно, включая самых маленьких. Сейчас мы улыбаемся, а тогда не казалось абсурдным, что получить французский женский парфюм можно было только  на участника  Великой .

Отечественной  войны.

Можно иронично улыбаться, но ведь описанные времена – это тоже наша история. И заслуга Татьяны Толстой, на мой взгляд  и   в том, что она не дает забыться этой истории, воскрешая ее реалии, какие – то небольшие приметы, мелкие детали.

И берет все ненужные предметы и вещи Шульгин только потому, что «ему все это даром дают» (хотя почему и за какие заслуги  – неизвестно).

Кроме того, остальным – то дают больше: какие – то коробки, увесистые свертки, некоторые приходили даже с тележками.

Какие чувства и эмоции испытывает главный герой?  Первый мотив  – жадность,  второй банальная зависть – вот двигатели  эмоций и поступков Шульгина. Вот собственно два чувства, которыми и будет в начале рассказа руководствоваться герой.

Обычный обыватель, но можем ли мы его осуждать? Вспомните, кто из нас не приходил с чувством торжества и удовлетворения домой, отхватив какой – то дефицит? Все мы люди, и ничто человеческое нам не чуждо. Важно только, чтобы эти чувства сохраняли разумные пределы, и мы не заболевали «вещизмом».

А далее  главный герой знакомится  с Оксаной. Окошечко приветствует их отношения   —   дальше пошли электроприборы. Обратите внимание: ценность человеческих отношений стоит в одном ряду с ценностью бытовых предметов.

И опять Шульгина неприятно поражает, что  у  Валеры  Фролова больше: в каждой комнате уже по два телевизора, и сверх того, появилась дополнительная комната, хотя по всем подсчета  там должна была находиться квартира соседки  Наили  Файнутдиновны.

Автор продолжает иронизировать,  показывая, что  в  мире  вещей не бывает логики: кастрюля не может быть связана с плитой  и  т. д.,   поэтому Окошечко, видимо,  по ошибке  выдает  два гриля, а микроволновку только «желтой»  сборки, и вообще «Филипс» попадается редко.  Перед свадьбой Шульгин надеется на золотое кольцо или оплаченный банкет в ресторане, но выдали дрель.

Но Шульгин ведет себя смирно, все принимает покорно, и вообще ведет себя правильно, с точки зрения Окошка.

Поэтому (или совпало), но когда Оксану отвозят в роддом, Шульгин получает простой запечатанный белый конверт ,  где на листочке в клеточку печатными буквами написано 18, 5 кв. м.

Теперь хорошо бы и коляску для ребенка, но увы…Невидимая нечисть выдает огромный газовый мангал, а затем полный набор стройматериалов для мини – бойлерной со всеми трубами, коленами и вентилями

Герой пытается отдать часть подарков соседу, мотивируя тем, что он все даром отдает, на что  Фролов отвечает: «Даром ничего на свете не бывает. Даром просто дают. Большая разница!».

Когда Шульгин продает на рынке бойлерную  на вырученные деньги покупает коляску ребенку, Окно в отместку герою выдает ему конверт с надписью (уже от руки) минус один.  …В новой комнате обвалился целый угол.

Герой пытается понять правила этой странной игры – а события разворачиваются по нарастающей…    Ситуация складывается безобразная. С одной стороны, невидимая нечисть из Окошка ежедневно дарит Вам подарки, может, и не самого лучшего качества, но вполне приличные.

С другой стороны, не дает эти предметы ни дарить, ни выбрасывать, и торговать ими тоже не разрешает. Прямо тоталитаризм какой-то!    Полный контроль, и никакого рынка…. Вспомним заваленные одинаково серой  негодной продукцией полки советских магазинов, ту же фабрику «Скороход» и  т. д.

Это опять пародия на наш советский Госплан.

Дальше заданная автором ситуация доводится до абсурда.

Ребенку нужна няня, и когда Окошко крикнуло: «Нянька  Кирочке!», Шульгин автоматически отозвался; «Беру!»  Только когда эта нянька стала появляться в окне, он осознал масштаб катастрофы… И герой, ломая себя, принимает решение: так дальше нельзя – от бесплатного надо отказаться!

На заманчивое предложение Окошка «крутая тачка с прикольными наворотами» Шульгин  с сожалением, но достойно отвечает «не беру!».  «А тогда моя очередь », — обрадовалось Окошко и захлопнулось Дальше ситуация разворачивается с точностью до наоборот. После резкого обращения к няньке «отвяжись, проклятая»,  следует  неведомо откуда взявшийся возглас  Окошка «беру» — и нянька исчезает

Финал рассказа отчасти открытый, но читатель догадывается, что герой сделал определенные нравственные выводы.

Возможно сюжет произведения чем – то напоминает всем известную «Сказку о рыбаке и рыбке», когда желания героя увеличиваются все больше и больше.

Но если в сказке старуха остается у разбитого корыта, то в рассказе герою удается балансировать на тонкой грани  между  нравственным и безнравственным.

Жизнь (или Окошко) предлагает ему выбор, положив на чаши весов мир вещей и мир человеческих отношений.

Нашим детям очень полезно будет познакомиться с этим произведением. Как правило, дети воспринимают его очень правильно. Главный плюс, на мой взгляд, в том,  что Татьяна Толстая без морали, ненавязчиво, подспудно, проповедуя истинные нравственные  ценности вместо мнимых ценностей – вещей,  таким образом выступает  против страшной «болезни» (приметы того и не только времени) – «вещизма».

          «Окошко», безусловно, можно отнести к произведениям постмодернизма и по узнаваемости реалий,  и  по наличию примет времени, и по игре писателя со словом и текстом, и по аналогиям с русской классикой и т.д. Автор в доступной современному читателю легкой форме поднимает достаточно серьезные нравственные проблемы.

Источник: http://u4eba.net/sbornikidei/rasskaz-t-tolstoy-okoshko.html

Проблематика рассказа Татьяны Толстой «Река Оккервиль»

В центре рассказов Т. Толстой – современный человек с его душевными переживаниями, жизненными перепитиями, особенностями быта. Рассказ «Река Оккервиль», написанный в 1987 году, поднимает тему «Человек и искусство», влияния искусства на человека, взаимоотношения людей в современном мире, это раздумья о соотношении мечты и реальности.

Рассказ построен на принципе «сцепления ассоциаций», «нанизания образов».

Уже в начале произведения объединяется картина стихийного бедствия – наводнения в Петербурге– и рассказ об одиноком, начинающем стареть Симеонове и его быте.

Герой наслаждается свободой одиночества, чтением и прослушиванием редких граммофонных записей некогда известной, а сегодня совершенно забытой певицы Веры Васильевны.

В рассказе можно выделить три временных пласта: настоящее, прошлое и будущее. Причем настоящее неотделимо от прошлого. Автор напоминает, что время циклично и вечно: «Когда знак зодиака менялся на Скорпиона, становилось совсем уж ветрено, темно и дождливо».

Петербург одушевлен, его образ соткан из метафор, обилия эпитетов, романтических и реалистических деталей, где центральными стали созидающий, но страшный Петр Первый и его слабые перепуганные подданные: «бьющий ветром в стекла город за беззащитным, незанавешенным холостяцким окномказался тогда злым петровским умыслом. Реки, добежав до вздутого, устрашающего моря, бросались вспять, поднимали водяные спины в музейных подвалах, облизывая хрупкие, разваливающиеся сырым песком коллекции, шаманские маски из петушиных перьев. Кривые заморские мечи, жилистые ноги злых, разбуженных среди ночи сотрудников». Петербург – особенное место. Время и пространство хранят шедевры музыки, архитектуры, живописи. Город, стихия природы, искусство слиты воедино. Природа в рассказе персонифицирована, она живет своей жизнью – ветер прогибает стекла, реки выходят из берегов и текут вспять.

Холостяцкий быт Симеонова скрашивают чтение, наслаждение звуками старого романса. Т. Толстая мастерски передает звучание старого, «отливающего антрацитом круга»:

-Нет, не тебя! так пылко! я люблю! – подскакивая, потрескивая и шипя, быстро вертелась под иглой Вера Васильевна;несся из фестончатой орхидеи божественный, темный, низкий, сначала кружевной и пыльный, потом набухающий подводным напором, огнями на воде колыхающийся, – пщ –пщ – пщ, парусом надувающийся голос – нет, не его так пылко любила Вера Васильевна, а все-таки, в сущности, только его одного, и это было у них взаимно. Х-щ-щ-щ-щ-щ-щ-щ». Голос певицы ассоциируется с каравеллой, несущейся по «брызжущей огнями ночной воде, расцветающему в ночном небе сиянию. И уходят на второй план детали скромного быта: «выуженный из межоконья плавленый сыр или ветчинные обрезки», пир на расстеленной газете, пыль на рабочем столе.

Читайте также:  Краткое содержание рассказов бернарда шоу за 2 минуты

Противоречивость, присутствующую в жизни героя, подчеркивают детали портрета героя: «В такие дниСимеоновустанавливал граммофон, чувствуя себя особенно носатым, лысеющим, особенно ощущая свои нестарые года вокруг лица».

Симеонов, как и герой рассказа Т. Толстой «Чистый лист» Игнатьев, отдыхает душой в ином, ассоциативном мире.

Создавая в воображении образ молодой, по-блоковски красивой и загадочной певицы Веры Васильевны, Симеонов пытается отстраниться от реалий современной жизни, отмахиваясь от заботливой Тамары.

Реальный мир и придуманный переплетаются, и он хочет быть только с предметом своей мечты, вообразив, что свою любовь Вера Васильевна подарит только ему.

Название рассказа символично. «Река Оккервиль» –название конечной трамвайной остановки, место, не изведанное для Симеонова, но занимающее его воображение.

Оно может оказаться прекрасным, где «зеленоватый поток» с «зеленым солнцем», серебристые ивы», «деревянные горбатые мостики», а, может, там «какая-нибудь гадкая фабричонка выплескивает перламутрово-ядовитые отходы, или что-нибудь еще, безнадежное, окраинное, пошлое».

Река, символизирующая время, – меняет свой цвет – сначала она кажется Симеонову «мутно –зеленым потоком», позже – «уже зацветшей ядовитой зеленью».

Услышав от продавца граммофонных пластинок, что Вера Васильевна жива, Симеонов решается ее отыскать.

Это решение дается ему непросто – в душе борются два демона – романтик и реалист: «один настаивал выбросить старуху из головы, запирать покрепче двери, жить, как и раньше жил, в меру любя, в меру томясь, внимая в одиночестве чистому звуку серебряной трубы, другой же демон – безумный юноша с помраченным от перевода дурных книг сознанием – требовал идти, бежать, разыскивать Веру Васильевну – подслеповатую, бедную старуху, крикнуть ей через годы и невзгоды, что она – дивная пери, разрушила и подняла его – Симеонова, верного рыцаря, -и, раздавленная ее серебряным голосом, посыпалась вся бренность мира»,

Очарование голоса певицы помогают передать цветовые эпитеты и сравнение: чудаки, любители, эстеты переписывают на магнитофоны голос Веры Васильевны, «темный, сияющий, как красное дорогое вино».

Детали, сопровождающие подготовку встречи с Верой Васильевной, предрекают неудачу. Желтый цвет хризантем, купленных Симеоновым, означают какую-то дисгармонию, некое больное начало. Об этом же, на мой взгляд, говорит трансформация зеленого цвета реки в ядовитую зелень.

Еще одна неприятность ждет Симеонова – отпечатавшийся на желейной поверхности торта чей-то отпечаток пальца. О дисгармоничности предстоящей встречи говорит и такая деталь: «Бока (торта) были присыпаны мелкой кондитерской перхотью».

Встреча с мечтой, со здравствующей, но иной Верой Васильевной, совершенно раздавила Симеонова. Попав на день рождения певицы, он увидел обыденность, отсутствие поэзии и даже пошлость в лице одного из многочисленных гостей певицы – Поцелуева.

Несмотря на романтическую фамилию, этот персонаж крепко стоит ногами на земле, сугубо деловит и предприимчив. Особенность стиля Т. Толстой – использование предложений сложной конструкции, обилие тропов при описании потока сознания героев, их переживаний.

Разговор Симеонова с Поцелуевым написан короткими фразами. Деловитость и приземленность Поцелуева переданы отрывистыми фразами, сниженной лексикой: «У, морда. Голосина до сих пор как у дьякона».

Поиск редкой записи романса «Темно-зеленый изумруд» совмещается у него с поиском возможности достать копченую колбасу.

В финале рассказа Симеонов с вместе с другими поклонниками помогает скрашивать быт певицы. Это по-человечески очень благородно.

Но исчезли поэзия и очарование, автор подчеркивает это реалистическими деталями: «Согнувшийся в своем пожизненном послушании», Симеонов ополаскивает после Веры Васильевны ванну, смывая «серые окатышки с подсохших стенок, выколупывая седые волосы из сливного отверстия».

Отличительной чертой прозы Т. Толстой является то, что автор сопереживает своим героям, жалеет их. Сочувствует она и Симеонову, ищущему истинную красоту и не желающему принять реальность.

Веру Васильевну, так рано потерявшую главное в жизни – сына, работу, не имеющей на старость лет элементарных бытовых удобств, Тамару, приносящую любимому котлеты в банке и вынужденной «забывать» то шпильки, то носовой платок.

Рассказ заканчивается, как и начинался, образом реки. «Поцелуев заводил граммофон, слышен был дивный, нарастающий грозовой голосвзмывающий над распаренным телом Верунчика, пьющего чай с блюдечка,над всем, чему нельзя помочь, над подступающим закатом, над безымянными реками, текущими вспять, выходящими из берегов, бушующими и затопляющими город, как умеют делать только реки».

Источник: http://www.hintfox.com/article/problematika-rasskaza-Tatjani-Tolstoj-reka-okkervil.html

Мои впечатления от рассказов Татьяны Толстой

/ Сочинения / Толстая Т. / Рассказы / Мои впечатления от рассказов Татьяны Толстой

  Скачать сочинение
Тип: Отзыв

    “Мне нравится ваша никому больше не интересная, где-то там отшумевшая жизнь, бегом убежавшая молодость…”     Т. Толстая, “Милая Шура”.          Мне очень понравились рассказы Татьяны Толстой. Проза писательницы, бесспорно, талантлива. Неожиданность словесных оборотов и яркость образов Т. Толстой затягивает читателя.

    Особенно привлекает раскованная и непринужденная манера писательницы. Авторская речь близка к устной, обиходно-разговорной с ее характерными чертами — жаргонизмами, нелогичностью, перескоками с предмета на предмет. Вся наша современная жизнь говорит устами автора, — жизнь с ее стремительностью, торопливостью.     Незаурядный юмор Татьяны Толстой имеет особый оттенок.

Так, в рассказе “Факир” речь идет о привычной для всех нас цепи квартирных обменов. “Вот-вот уже все должно было свершиться, тридцать восемь человек дрожали и огрызались, рушились свадьбы, лопались летние отпуска, где-то в цепи нал некто Симаков.., и в тот момент, когда где-то там, в заоблачных сферах, розовый ангел воздушным пером уже заполнял ордера — трах! Она передумала.

Вот так — взяла и передумала. И отстаньте все от нее”.     Сюжеты рассказов Толстой как бы вырастают из житейских подробностей и разветвляются во все стороны. Детали, подробности иногда говорят здесь больше, чем подробное описание жизни героя. Так, в рассказе “Петере” читаем о том, что герой “…как-то нечаянно, мимоходом, женился на холодной твердой женщине с большими ногами, с глухим именем.

Женщина строго глядела на людей, зная, что люди — мошенники, что верить никому нельзя; из кошелки ее пахло черствым хлебом”. Вот этот запах черствого хлеба говорит о героях очень много. Нет необходимости рассказывать подробно, как они познакомились, поженились. Читатель прекрасно сам может это представить.

    Отличительная черта творчества Татьяны Толстой — сопереживание и жалость к своим героям. Жалеет она пожилого, носатого, лысеющего Симеонова (“Река Оккервиль”), жалеет и милую Шуру с ее “дореволюционными ногами” и нелепой шляпой, украшенной “всеми четырьмя временами года”, пережившую трех мужей и не родившую ни одного ребенка…

Теплое чувство жалости рождается у автора даже при взгляде на предметы неодушевленные, случайно попавшиеся на глаза: “Курица в авоське висит за окном, как наказанная, мотается на черном ветру. Голое мокрое дерево1 поникло от горя. Пьяница расстегивает пальто, опершись лицом о забор. Грустные обстоятельства места, времени и образа действия” (“Милая Шура”).

    Эти “грустные обстоятельства” присутствуют во многих рассказах Толстой. Старость, болезни, несчастья, даже уродства, в общем, разнообразное людское неблагополучие является предметом пристального внимания автора. Иногда Т. Толстая правдива до жестокости. Но, не жалея читателей, она сочувствует своим героям, обделенным жизнью, так и не дождавшимся радости.

    “Спи спокойно, сынок” — рассказ о мальчике Сереже, детдомовце военной поры, боящемся шапки. Это сильный, трагический рассказ. “Детства у него не было, детство сгорело, разбомбленное на неведомой станции, чьи-то руки вытащили его из огня, бросили на землю, катали, шапкой били по голове, сбивая пламя.

Не понимал, что шапкой-то и спасли, черной, вонючей, — шапка отбила память, она снилась в кошмарах, кричала, взрывалась, оглушала, — он долго потом заикался, рыдал, закрывал руками голову, когда воспитательницы пытались его одевать”. Вот он уже взрослый, у него сын Антон, а он все еще боится одного вида шапок в витринах магазинов.

Он останавливается перед этими витринами, мучаясь мыслями кто я? откуда? чей сын? Он смотрит на пожилых женщин и думает, а вдруг это и есть его мать. К своему сыну Антошке он обращается со словами, выведенными в заглавие рассказа: “Спи спокойно, сынок, уж ты-то ни в чем не повинен”. И в этих словах Сергея звучит наша общая надежда, что сегодняшние дети не будут гореть, не будут бояться шапки..

.     Язык Татьяны Толстой заслуживает особого разговора. Порой словосочетания, которые встречаются у нее, настолько выразительные, что не будет преувеличением назвать их экзотическими. Например, “Перцу дожидаюсь, — строго отвечала она ледяной верхней губой” (“Соня”) или: “Благородный старик смотрит тоскливым дворянским взором” (“Охота на мамонта”) “…

за окном то валила ватная метель, то проглядывало сквозь летние облака пресное городское солнце” (“Огонь и пыль”). Каждая такая фраза поражает меткостью, изобретательностью и новизной.     Стиль писательницы очень своеобразен. Прежде всего, замечаешь обилие прилагательных, — они теснятся, порой противоречат друг другу, сталкиваются с существительными в парадоксальных сочетаниях.

Вот как сказано у Толстой о внушающем отвращение человеке: “Маленькое, мощное, грузное, быстрое, волосатое, бесчувственное животное” (“Охота на мамонта”). А вот описание дома эпохи “архитектурных излишеств”: “… розовая гора, украшенная семо и овамо разнообразнейше — со всякими зодческими эдако-стями, штукенциями и финтибрясами” (“Факир”).

Торжественные славянизмы “семо и овамо” стоят рядом, встык с современными жаргонизмами.     В некоторых случаях, когда автору мало одной детали, одного сравнения, одного эпитета, изобилие как бы переваливает через край. Фраза растет, пухнет от подробностей и деталей. Вот, например, как говорится о граммофонном голосе некогда знаменитой певицы: “…

несся из фистончатой орхидеи божественный, темный, низкий, сначала кружевной и пыльный, потом набухающий подводным напором, восстающий из глубин, преображающийся, огнями на воде колыхающийся,— пщ-пщ-пщ — парусом надувающийся голос…” Читаешь и думаешь: метко, богато, искусно, но слишком разукрашено! Избыточность стиля, бывает, переходит у Татьяны Толстой в некую красивость. Например, “Каждую ночь к Игнатьеву приходила тоска. Тяжелая, смутная, с опущенной головой, садилась на краешек постели, брала за руку — печальная сиделка у безнадежного больного. Так и молчали часами — рука в руке” (“Чистый лист”). Но это все-таки крайне редко.

    Конечно, стиль Татьяны Толстой, яркий и необычный, привлекает внимание читателей прежде всего. Ее прозу хочется назвать своевольной. Но не менее важным моментом является пристальное внимание к современному человеку, к его нелегкой судьбе. И как бы ни различались мнения чи гат^лей относительно творчества Татьяны Толстой, ясно одно: перед нами большой оригинальный талант.

6565 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

/ Сочинения / Толстая Т. / Рассказы / Мои впечатления от рассказов Татьяны Толстой

Источник: http://www.litra.ru/composition/get/coid/00012001184864120599

Краткая биография Толстая Т. Н

ТОЛСТАЯ, ТАТЬЯНА НИКИТИЧНА (1951) – русская писательница.

Родилась 3 мая 1951 в Ленинграде. Отец – академик-филолог Никита Толстой, деды – писатель Алексей Толстой и переводчик Михаил Лозинский. В 1974 окончила отделение классической филологии филфака ЛГУ, после чего переехала в Москву. До 1983 работала в Главной редакции Восточной литературы при издательстве “Наука”.

Активно печататься начала при советской власти. Первая публикация – рассказ На золотом крыльце сидели… появился журнале “Аврора” в 1983. Как критик дебютировала в том же году статьей Клеем и ножницами.

В середине 80-х написала и опубликовала в периодической печати около 20 рассказов (Факир, Круг, Потеря, Милая Шура, Река Оккервиль и др.) и повесть Сюжет. В 1988 тринадцать из них вышли отдельной книгой: На золотом крыльце сидели….

Советская официальная критика отнеслась к прозе Толстой настороженно. Одни упрекали ее в “густоте” письма, в том, что “много в один присест не прочтешь”. Другие, напротив, говорили, что прочли книгу взахлеб, но что все произведения написаны по одной схеме, искусственно выстроены.

В интеллектуальных читательских кругах того времени Толстая пользовалась репутацией оригинального, независимого писателя. Герои ее прозы в основном – простые “городские чудики” (старорежимные старушки, “гениальные” поэты, слабоумные инвалиды детства…

Читайте также:  Краткое содержание рассказов карамзина за 2 минуты

), живущие и гибнущие в жестокой и тупой мещанской среде.

В прозе Толстой, по мнению критиков, прослеживается влияние Шкловского и Тынянова, с одной стороны, и Ремизова – с другой. Она сталкивает слова из различных семантических слоев языка, как правило, смотрит на своих героев “остраненно”, разворачивает сюжет подобно кинематографическим кадрам…

Но если у Шкловского и Тынянова “избыточные” слова использовались для того, чтобы дать предмету как можно более точное, исчерпывающее определение, а Ремизова обращение к архаическим пластам языка приближало к изначальному смыслу слова, то Толстая, используя разработанные ими методы парадоксальных словосочетаний, демонстрирует то, что Вяч. Курицын назвал “хищным цинизмом глазомера”.

Андрей Немзер так высказался о ее ранних рассказах: “„Эстетизм” Толстой был важнее ее „морализма””. В 1990 уезжает преподавать русскую литературу в США, где проводит по несколько месяцев в году почти все последующее десятилетие. В 1991 ведет колонку “Своя колокольня” в еженедельнике “Московские новости”, входит в состав редколлегии журнала “Столица”.

Появляются переводы ее рассказов на английский, немецкий, французский, шведский и др. языки. В 1997 отдельной книгой (Любишь – не любишь) в Москве переиздаются ее рассказы, в 1998 – книга Сестры, написанная совместно с сестрой Натальей. В 2000-2001 выходит новый роман Толстой Кысь – о мутирующей после ядерного взрыва России.

Страна, согласно роману, полностью деградировала: язык почти утрачен, мегаполисы превращены в убогие деревни, где люди живут по правилам игры в “кошки-мышки”. Роман пропитан сарказмом, характеры героев выстраиваются в своеобразную галерею уродов, их сексуальность подчеркнуто груба и первобытна. Русскоязычные критики отнеслись к новой Толстой по-разному.

Борис Парамонов, живущий в США, сравнивает ее литературную судьбу с судьбой Набокова и, вспоминая слова последнего о том, что “ангелы большие и сильные”, называет роман “ударом крыла ангела”.

Российские критики к роману Толстой отнеслись не столь восторженно, одновременно в той или иной степени признавая ее мастерство, о котором Борис Акунин отозвался так: язык Толстой “вкусный”, “пальчики оближешь”. В начале 2000-х переиздаются ее рассказы (Река Оккервиль, 2000, Ночь, 2001), сборник Сестры, выходит в свет книга, включившая произведения Татьяны и Натальи Толстых (День.

Разное, 2001), сборник публицистики Татьяны Толстой День. Личное (2001) и ее книга Изюм (2002). Публицистика Толстой вызывает противоречивые отзывы. Тот же Борис Парамонов негодует из-за презрения автора к традиционным ценностям американской культуры, российские критики, напротив, одобряют такую позицию и порою утверждают, что эссе Толстой удачнее, чем ее проза.

В 2001 Толстая получает приз XIV Московской международной книжной ярмарки в номинации “Проза”, в том же году – престижную премию “Триумф”. С 2002 является соведущей (вместе со сценаристкой Дуней Смирновой) телепередачи “Школа злословия”. Издания: На золотом крыльце сидели. Рассказы. М., “Советский писатель”, 1987; Любишь – не любишь. Рассказы. М., “Олма-Пресс”, 1997; Река Оккервиль. Рассказы. М., “Подкова”, 2000; Кысь. Роман. “Подкова”, 2000; “Иностранка”, 2001; Ночь. Рассказы. М., “Подкова”, 2001; Личное. М., “Подкова”, 2001.

Источник: http://dp-adilet.kz/kratkaya-biografiya-tolstaya-t-n/

“Кысь”: анализ романа Толстой Т.Н

Роман «Кысь» (1986—2000) — постмодернистская антиутопия, соединяющая в себе отличительные особенности этого жанра с русским фольклором, сказкой, научной фантастикой (Взрыв отбрасывает страну в средневековье).

Действие в романе происходит почти через двести лет после Взрыва, повернувшего историю вспять, к средневековью, в городе на семи холмах — бывшей Москве, смена названий которого отражает череду исторических переворотов (Сергей-Сергеичск, Федор-Кузьмичск, Кудеяр-Кудеярычск).

Основная проблема романа — поиск утраченной духовности, внутренней гармонии — реализуется через символический образ Книги. Утраченная духовная культура, погубленная катастрофой, воплощена в книгах. Однако культура эта — мертва, ибо ее жизнь не в отвлеченных черных знаках на белом фоне — буквах, а в людских Словах, сознаниях.

В образе главного героя — Бенедикта — совмещается несовместимое, что частично обусловливается его биологическим происхождением: мать — интеллигентка в 4-м поколении, которая осталась в живых после Взрыва, а отец — родившийся в уже другом времени, другой культуре «голубчик».

Именно поэтому, с одной стороны, Бенедикт подсознательно, стихийно ищет гармонию, нечто новое в образах чужой культуры, переписывая без разбора книги (сказку о колобке, стихи М. Цветаевой, философский трактат Шопенгауэра, руководство по плетению корзин и т. п.

), испытывает просветление от соприкосновения с книгой, со Словом. Постепенно книга, так и не ставшая духовной субстанцией для героя (без проникновения в ее содержание), делается целью жизни для Бенедикта. С другой стороны, он — сын своего отца, один из многих «голубчиков».

Душа этого героя еще не развилась до постижения законов милосердия и знания.

Именно поэтому он и превращается в жестокого и яростного Санитара, поскольку Слово, Культура, оторванные от жизни, от своей истории, читателя, затронули только низменную сторону души Бенедикта — жажду любой ценой заполучить запретный плод (он соглашается на казнь Никиты Ивановича, своего друга и наставника, а также на сожжение памятника Пушкину).

Символизм Т. Толстой отразился и в названии глав романа — это буквы старославянского алфавита (значит, и мир, изображенный писательницей, пока еще осваивает культуру на уровне алфавита), и в образе Кысь, которая нигде и везде, в самом человеке, невидимая, но слышимая внутренним слухом, — образ Ужаса, парализующего волю, грань, за которой человек утрачивает в себе человека.

Источник: Русская литература: уч. пособие для 11 класса / Н.И. Мищенчук и др. – Минск: Нац. ин-т образования, 2010

Источник: http://classlit.ru/publ/literatura_21_veka/tolstaja_t_n/kys_analiz_romana_tolstoj_t_n/109-1-0-860

Лаборатория Фантастики

Аннотация:

Что стало бы с нашей страной и ее видными деятелями, если бы 27 января 1837 года ранение, нанесенное пулей русского гвардейца величайшему литератору, оказалось несмертельно…

Входит в:

— сборник «Река Оккервиль», 1999 г.

— сборник «Круг», 2003 г.

— сборник «Белые стены», 2004 г.

— сборник «Ночь», 2001 г.

— сборник «Любишь — не любишь», 1997 г.

— сборник «Женский день», 2006 г.

— сборник «Невидимая дева», 2014 г.

Издания:

Сортировка: по дате | по рейтингу | по оценке

StasKr, 16 октября 2010 г.

Кем только не был Пушкин! Тайным сотрудником Третьего Отделения и борцом с нечистью, воспитателем наследника сёгуна, наместником русской колонии в Калифорнии и даже убийцей русской поэзии! Теперь вот теперь я узнал историю о том, как Пушкин спас Россию от трёх революций.

Пушкин, убивающий известного нам Ленина – задумка, по меньшей мере, оригинальная, но вот исполнение явно подкачало.

Вначале скороговоркой проговаривается жизнь поэта после дуэли (причём значительная часть описания занимает бред Александра Сергеевича после полученной раны), потом следует надуманная и нелепая история встречи Поэта и ребёнка из которого вырастет Революционер. История бредова и недостоверна, но тут уж ничего не поделаешь, какова задумка, таково и исполнение.

Что мне больше всего не понравилось – это вторая половина «Сюжета», в которой авторша рассказывает нам историю Владимира Ильича после судьбоносной встречи со «старой обезьяной». Здесь становиться ясным, что Толстая села писать этот опус только для того что бы высмеяться наиболее карикатурные черты характера Ленина.

Причём не настоящего Ленина, а Ленина из анекдотов с непременным броневичком, «батенька», «а глаза добрые-добрые» и так далее. Скучно. Задумка, из которой можно было склепать неплохую юмористическую зарисовку, в итоге превращается в не очень понятное и не слишком приятное произведение.

Напиши эту историю кто-нибудь сейчас, была бы просто несмешная чепуха, однако при финальной оценке следует учесть, что рассказ был сочинён в 1991 году, а значит имело место желание пнуть только что помершего льва. За это снижаю оценку на балл.

Alexandre, 1 октября 2009 г.

Ну, скажу я вам, сюжет не ахти. И с Пушкиным как-то не правдиво — чем же это он до 80 лет занимался? А дальше и вовсе ерунда какая-то. Вот такое у меня мнение.

Для сатиры — поздновато, легко критиковать развенчанных; для юмора — не смешно, да и всё.

В общем мне такого, разумеется, не придумать, но и не стал бы; а читать — тоже никому не советую, нет тут никакого смысла, да и забавного, ещё раз повторю, вовсе ничего.

мрачный маргинал, 25 декабря 2010 г.

Ну что ж, неплохой вклад в альтернативную «Пушкиниану», начатую ещё В. В. Набоковым. Ныне, многими усилиями, впору уже составлять альт-антологию «пропушкина».

(Вспоминается небезинтересный рассказик «Что делать, Фауст» из антологии «Новые герои»). Подобных опусов насчитывается уже, по меньшей мере, с десяток. Пушкин выступает то долгожителем, то гибнет ещё раньше, чем «у нас» в истории.

Поэт то уходит в безвестность, то вовсе — в параллельную реальность…

Татьяна Толстая выбрала путь, на котором великий поэт становится долгожителем и создаёт, — ни много ни мало, — альтернативную историю России.

Минимально необходимым воздействием здесь оказывается единственный вразумляющий удар стариковской трости по головушке хулиганистого Володеньки Ульянова (того самого). Но главное не в этом, а в той цепи исторических анекдотов, которые следом создала писательница.

И Пушкин здесь — лишь повод. Подобный жанр любил сам поэт и даже коллекционировал анекдотические «перлы». «Сюжет» — из их числа…

Подписаться на отзывы о произведении

Источник: http://fantlab.ru/work150826

Татьяна Толстая. Критика. Особенности рассказов Т. Толстой

М. Золотоносов

У литератора Татьяны Толстой, мне кажется, вполне счастливое начало: печатается с 1983 года, опубликовала с десяток рассказов; и нет ни одного, я уверен, сколько-нибудь чуткого на настоящую литературу человека, который не заметил бы ее прозу, не выделил это явление из потока. Дело, я думаю, не в «литературной» фамилии. Необычно сочетание безжалостности, пугающего всеведения о герое с какой-то литературной «игрой», сочетание, от которого мы отвыкли.

На него сразу обращаешь внимание, и вряд ли оно появилось незаметно для самой писательницы. Что я имею в виду? Глубина и серьезность могут вдруг раствориться в какой-то легкомысленной интонации, иронии, смехе, неожиданной легкости отношения.

«Петерс» — повествование о горестной я одинокой жизни неудачника — завершается неожиданно светлым финалом /не благополучным, но именно светлым/. «Да не заслужил он света, — все кричит в читателе, — финал приклеен…»

«Охота на мамонта» — конец рассказа вызывает просто недоумение, ощущение той «чистой филологии», что, по словам В.О. Ключевского, «производит впечатление человека, который пустившись в путь, второпях забыл, куда и зачем он идет».

Нехватка мастерства? Но тут какая-то особая авторская черта проявляется, я чувствую; безвыходные ситуации, которые сама же и конструирует, Т. Толстая не выносит, она отменяет их литературными средствами, условно.

Может быть, в этом ее слабость как писателя, может, как человека, а может, таков у нее образ мира, который не похож на хорошо сделанную пьесу, где к финалу все обязательно должно быть разрешено, но все так и остается неоконченным.

Или вот, например, герои Т. Толстой, они кто? Удачливые, быстрые, кудрявые, со звонкими именами — эти проносятся мимо, смеясь, улетают с ветром.

Остаются грузные, беззащитные, нелюбимые, одинокие, «добавочные, не вписанные в окоем» /Цветаева/, не взятые на праздник. Перечисление создает впечатление пессимизма, но сами-то рассказы, как это ни странно, его не производят.

Поверх безрадостного сюжета, как по сырой штукатурке, выполнена яркая литературная роспись.

Читайте также:  Краткое содержание гофман повелитель блох точный пересказ сюжета за 5 минут

А вот еще парадокс. Русская литература приучила к особому отношению к «маленькому человеку», к любви, сочувствию, усиленной деликатности /не случайно еще Макар Девушкин возмущался беспощадностью гоголевских описаний — точное наблюдение!/. А у Т.

Толстой в глаза бросаются злая наблюдательность, спокойствие психолога, фамильярность в обращении с Жизнью и Смертью — на «ты», без суеверного пиетета. Тут чувствуется непривычная, «бесслезная» традиция. И отношение к герою какое-то «не такое».

Вот из поразившего больше всего: «За углом, на асфальтовом пятачке, в мусорных баках кончаются спирали земного существования. А вы думали — где? За облаками, что ли? Вот они, эти спирали, — торчат пружинами из гнилого разверстого дивана. Сюда все и свалили.

Овальный портрет милой Шуры — стекло разбили, лицо смято… Старушечье барахло — чулки какие-то… Кувшин с отбитым носом. А бархатный альбом, конечно, украли. Им хорошо сапоги чистить. Дураки вы все, я не плачу — с чего бы? Мусор распарился, растекся на солнце, пачка писем втоптана в жижу.

«Милая Шура, ну когда же…», «Милая Шура, только скажи…»

Думая о прозе Т. Толстой, я все время навязчиво вспоминаю булгаковскую фразу: «Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы». В рассказах многое вызывает протест, несогласие, беспокойство, отвращение даже.

И несмотря на все — желание погружаться в этот плотный воздух, вязкий быт, который столь адекватно выражен в стиле, таком же вязком, бесконечно продуманном, безвоздушном, но который тем не менее пьешь, как приворотное зелье.

О стиле в рассказах Т. Толстой можно говорить много, и одно будет противоречить другому. Поначалу возникает ощущение, что на стиль расходуются едва ли не все запасы творческой энергии, что стиль, как глазурь, не дает проникать внутрь, отчего вместо психологического «бурения» происходит виртуозное скольжение по поверхности.

Но с другой стороны, как точно и выразительно обилие метафор, метонимий, сравнений создает ощущение непроницаемости, плотности, духоты. Куда ни бросишь взгляд, все предопределено, все говорит и наступает, все имеет смысл, каждый предмет, каждая деталь исполнена значения, что-то сулит.

«…По воскресеньям они отправлялись в зоологический музей, в гулкие, вежливые залы — смотреть остывших шерстяных мышей, белые кости кита; в будни они входили в магазины, покупали мертвую желтую вермишель, старческое коричневое мыло и глядели, как льется через узкое жерло воронки постное тяжелое масло, густое, как тоска, бесконечное и вязкое, как пески аравийских пустынь» («Петерс»).

Значительность и бытийную торжественность приобретает «жизни мышья беготня», ритмом и сравнениями пря­мо на наших глазах алхимически превращаемая в некую «музыку сфер!», в которой все предначертано, все известно заранее, на фоне которой личные усилия тщетны, неумны, обречены так и остаться мозговой игрой. Не остается ничего случайного, непреднамеренного, неумышленного, а потому и нет ощущения жизни, для которого необходимы свобода, простор, чувство полета и незакрепленности, предметы, события, люди, просто описанные, а не охваченные смыслом и целью.

Человек пропадает в этом мире: его вытесняет вещь, в буквальном смысле отнимая все причитающиеся человеку эпитеты и атрибуты, отнимая у него возможность управлять собственной судьбой. Человек существует — и больше ничего.

Может быть, по отношению к этой теме Т. Толстая еще не вполне заняла «позицию вненаходимости», не овладела выразительными средствами, возможно, «стиль» и «психология» еще спорят друг с другом сами, в обход авторской воли — это иной вопрос. Но тенденция ощутима, принцип ясен, и игнорировать его нельзя.

Потому логичным кажется, что Т. Толстую не очень-то интересуют конкретные причины — социальные, психологические, — объясняющие характер героя, его жизнь. Всегда найдется кто-то или что-то, дающие внешним и внутренним обстоятельствам имя.

Но это не более, чем имя, — один из символов, одно из многих обличий обступившего со всех сторон мира. И судьба в нем — не безжалостный и неотвратимый фатум классической трагедии, а многоголосая, многоименная стихия бытовых обстоятельств — как сказано у А.

Кушнера, «не большая судьба, а домашняя, с маленькой буквы, тем не менее с ней как-то связано звездное небо».

В рассказе «Петерс» эта борьба между человеком и вещью, миром вещей, прочно замкнутым в своих пределах, воссоздана с особой продуманностью, я бы сказал, совершенством.

Тут уже все оказывается умышленным — вплоть до карточки с котом в немецком лото, Черного Петера, который вечно доставался герою, означая «дурака». Все обязательно таит второй смысл. Если Т.

Толстая описывает, как Петерс, женившийся на «холодной твердой женщине с большими ногами», покупал замороженного цыпленка, то интересует ее, конечно же, не цыпленок за рубль семьдесят пять, а сам Петерс, отстраненно увиденный через подобье — сюрреалистический натюрморт — зеленое, бурое, алое, голубое, — описание которого выполнено к тому же почти правильным хореем: «…Петерс нес домой холодного куриного юношу, не познавшего ни любви, ни воли — ни зеленой муравы, ни веселого круглого глаза подруги. И дома под внимательным взглядом твердой женщины Петерс должен был сам ножом и топором вспороть грудь охлажденного и вырвать ускользающее бурое сердце, алые розы легких и голубой дыхательный стебель чтобы стерлась в веках память о том, кто родился и надеялся, шевелил молодыми крыльями и мечтал о зеленом королевском хвосте, о жемчужном зерне, о разливе золотой зари над просыпающимся миром».

Герой пытается обрести свободу «внутри». В мечтах «он читает ей вслух Шиллера. В оригинале. Или Гельдерлина… «Оставьте же книгу», — говорит она. И лобзания, и слезы, и заря, заря…»

Внутренний и внешний миры приводятся в состояние войны, агрессивной банальности противопоставляется безумие Гельдерлина.

Но поздно: время романтического двоемирия прошло, миф исчерпал себя, и победу всегда одерживает «проза жизни», не дающая одинокому мечтателю покоя и уединения в вечном и надежнейшем его убежище.

Весь образный ряд — «воздух», «полет», «крылья» — ведет в никуда: воздуха нет, да и опереться не на что, чтобы взлететь. Желание сильных чувств, воздуха так и остается неутоленным.

Поэтические по своему внутреннему «устройству» и задействованным средствам рассказы повествуют о торжестве прозы в нелитературном, «реальном» значении этого слова. Не случайно употребляю я казенное «задействованным».

Такое ощущение, что средства именно задействованы — есть в этом какая-то искусственная «умственность», контраст создан «механически», идея — если я ее, конечно, верно понимаю — слишком ясна, даже банальна: побег в придуманный мир не увенчивается успехом.

«воспарение» недостижимо.

Может быть, потому, что мир этот слишком литературен, вторичен, а образы, пошедшие на его сооружение, банальны, холодно-вычурны и уже давным-давно отработаны? Но тут автор словно проверяет свой собственный литературный инструментарий; способен он еще оживлять мертвое и косное, или все силы исчерпаны, творчество бессильно. Мне кажется, автор решает тут какие-то собственные проблемы, за неверием в силу мечты героя едва скрыто сомнение в собственной творческой силе, способной что-то существенное изменить в мире.

«Бедный мой мир, — мысленно сочиняет балладу Игнатьев, герой рассказа «Чистый лист», — твой властелин поражен тоской. Жители, окрасьте небо в сумеречный цвет, сядьте на каменные пороги заброшенных домов, уроните руки, опустите головы — ваш добрый король болен…

Очаги заброшены, и зола остыла, и трава пробивается между плит там, где шумели базарные площади.

Скоро в чернильном небе взойдет низкая красная луна, и, выйдя из развалин, первый волк, подняв морду, завоет, пошлет одинокий клич ввысь, в ледяные просторы, к далеким голубым волкам, сидящим на ветвях в черных чащах чужих вселенных».

Не правда ли, красивая тоска, изящная, романтичная? Пейзаж раннего средневековья, первые города, одинокими бессильными островками стоявшие посреди враждебного мира, управляемого некой верховной волей…

«В ушах его били торжественные колокола, и глаза прозревали доселе невидимое. Все дороги вели к Фаине, все ветры трубили ей славу, выкрикивали ее темное имя, неслись над крутыми грифельными крышами, над башнями и шпилями, змеились снежными жгутами и бросались к ее ногам…»

А это уже из другого рассказа, из «Петерса»: «куртуазный универсум»; весь в предчувствии любви, мечтательно и доверчиво настроенный мальчик, не понявший правил игры, обольщавший себя надеждами на то, что мечты сбываются, стоит только очень захотеть, а таинственный и непонятный мир доброжелательно настроен по отношению к нему…

Тут образуется боковой мотив: претензии к жизни, разрушающей детские обманы, и счеты с детством, с детской доверчивой мечтательностью, детским образом мира — говорящим, таинственным, переполненным смыслом. У Т.

Толстой детство — это пространство-время, по всем признакам противоположное тесному миру вещей-символов, обступившему человека («Детство было садом. Без конца и края, без границ и заборов»).

Но оно же источник размагничивающий фантазий и будущих разочарований, «лавка жулика», где человек совершает свои первые обманные покупки.

Не случайно публикации Т.

Толстой начались с рассказов, посвященных детским фантазиям, милой убежденности в том, что мир «весь пропитан таинственным грустным, волшебным, шумящим в ветвях, колеблющимся в темной воде» («На золотом крыльце сидели», «Свидание с птицей»), и не случайно, что уже там наивность непрерывно разоблачалась, сопоставляемая со «взрослым» зрением: «Что же, вот это было тем, пленявшим? Вся эта ветошь и рухлядь, обшарпанные крашеные комодики… И это пело и переливалось, горело и звало? Как глупо ты шутишь, жизнь!»

Ребенок для Т. Толстой — герой особый: его мироощущение сродни писательскому, он верит в тайны мира и свои возможности демиурга.

Но и за опровержением детского зрения стоят собственные же сомнения: не только в преобразующей силе творчества, но вообще в необходимости искусства — этой странной деятельности, которая состоит в выращивании тех самых «тревожных цветов». Захочет ли их человек, нужны ли они будут ему, не откажется ли он от них?

«Мужик пашет и знает, что делает добро, о котором никакой идиот не скажет, что оно не нужно. А поэт…

Когда ты держишь зерно на ладони и суешь в рот кусок хлеба, ты не скажешь, что это ничто, ерунда и проч. Когда ты читаешь рассказ, то… стоит только быть в плохом настроении, чтобы тотчас уверить автора, что это не рассказ, а галиматья, а автор спокойно может впадать в тоску». Это из письма Юрия Казакова тридцатилетней давности.

Сомнения писательские у Т. Толстой те же, а вот социальная ситуация за тридцать лет существенно переменилась. И у Толстой это точно выражено, дан верный симптом.

Антитезой творчеству оказывается не «хлеб», а «вещь». Все это и сошлось в фантастическом рассказе «Чистый лист».

Его сюжет: некоему Игнатьеву (помните, автор меланхоличных баллад) по знакомству удаляют душу, Живое, торжественно именуется она в рассказе.

«Ты пойми: вот тут, — Игнатьев показывал на грудь, — Живое, Живое, оно болит!» И тогда собеседник Игнатьева, школьный еще товарищ, предложил Живое удались — оказывается, такие операции уже делают — и избавиться от тоски, от страданий, от обступивших черных мыслей. Душу удаляют, чисто, гигиенично экстрагируют, как называет эту процедуру доктор — загадочный ассириец с черной бородой и бездонными воландовскими глазами.

В Игнатьеве совершается разительная перемена: изящное платьице меланхолической мечтательности спадает, и остается один хамский остов: жестокость, цинизм, напористая «биология», очищенная врачебными средствами не только от тоски, но и от комплексов.

Правда, писательница назвала «Чистый лист» самым нелюбимым рассказом. Может быть, она испугалась своих претензий на жизненную необходимость для человека всех этих «духостроителъных» страданий и сомнений, которые так тесно связаны с восприятием искусства? Ведь каждый, в конце концов, волен жить так, как хочет.

Источник: http://md-eksperiment.org/post/20170629-mechty-i-fantomy

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector