Краткое содержание исигуро не отпускай меня точный пересказ сюжета за 5 минут

Кадзуо Исигуро – Не отпускай меня

Краткое содержание Исигуро Не отпускай меня точный пересказ сюжета за 5 минут

Роман является воспоминаниями Кэти Ш., молодой женщины около 30 лет, о её детстве в необычной школе-интернате и последующей взрослой жизни. Действие происходит в антиутопической Великобритании конца XX века, в которой люди клонируются для создания живых доноров органов для пересадки. Кэти Ш.

и её друзья по интернату созданы как такие доноры. До того, как стать донорами, все они в течение более или менее продолжительного времени работают «помощниками», заботясь и поддерживая тех, кто уже стал донорами.

Как и в других работах Исигуро, правда становится ясной далеко не сразу и раскрывается постепенно, через намёки.

Роман поделён на три части. Действие первой происходит в Хейлшеме — школе-интернате детства Кэти Ш. Учителя («опекуны») школы поощряют детей («воспитанников») заниматься творчеством в самых разных формах, хотя конечная цель этого воспитанникам неизвестна. Лучшие работы выбираются женщиной, известной в книге только как Мадам, и увозятся из Хейлшема.

По общему мнению, они выставляются в некой Галерее. Необычность Хейлшема дополнительно раскрывается через частые медосмотры, почти параноидальную заботу о здоровье воспитанников и изоляцию от внешнего мира, в том числе через полное отсутствие родителей и вообще любых родственников воспитанников.

Тем не менее, они сами не видят какой-либо необычности интерната.

Почти все значимые герои романа выросли в Хейлшеме. Здесь образовался своеобразный треугольник из Кэти, достаточно скромной и романтичной натуры, Томми, не слишком хорошо вписывающегося в коллектив воспитанников, особенно в детстве, и Рут — экстраверта и лидера своей компании.

Во второй части воспитанники, теперь уже юноши и девушки, покидают Хейлшем и попадают в различные заведения.

Главные герои книги вместе отправляются в Коттеджи, где начинают знакомиться с внешним миром и получают практически полную свободу делать всё, что захочется.

Здесь Рут и Томми формируют любовную пару, а Кэти часто вступает в скоротечные сексуальные отношения с другими парнями. Постепенно, все начинают посещать курсы помощников.

В третьей части Кэти становится помощницей, а Томми и Рут — донорами, пробыв помощниками лишь недолго. Через некоторое время Кэти (которой позволено иногда выбирать доноров) становится помощницей Рут, а после того, как та завершила (то есть умерла после выемок органов), заботится о Томми.

Следуя последним признаниям и пожеланиям Рут, они становятся любовниками и находят и посещают Мадам. Здесь они наконец-то узнают, почему творчеству придавалось такое значение в Хейлшеме: опекуны хотели доказать, что у клонов тоже есть душа.

Кэти и Томми понимают, что Хейлшем был экспериментом с целью улучшить положение клонов, и, возможно, изменить отношение общества к ним как к бездушным источникам медицинского материала.

Однако, из-за изменения политической обстановки эксперимент провалился, Хейлшем закрылся, а клоны не получили каких-либо прав и все они опять «выращиваются» в тяжёлых условиях. Роман заканчивается смертью Томми и принятием Кэти своей судьбы, как будущего донора и, в конце концов, ранней смерти.

Название романа совпадает с названием песни Джуди Бриджуотер, вымышленной американской певицы, кассета с записью которой в Хейлшеме попадает к Кэти.

Веря, или даже просто желая так думать, что это песня матери своему ребёнку, Кэти иногда танцует под эту музыку с подушкой в роли воображаемого ребёнка. Однажды, во время такого танца она замечает Мадам, наблюдающую за ней и плачущую.

Тогда она не поняла мыслей Мадам, но во время их последней встречи в третьей части, Мадам объяснила, что видела девочку перед лицом нового, эффективного, но жестокого, мира, просящую старый мир не отпускать её.

Источник: https://KnigoPoisk.org/books/kadzuo_isiguro_ne_otpuskay_menya

Не отпускай меня, Кадзуо Исигуро

Никаких спойлеров, только хардкор! Всё, что вам нужно знать о сюжете этой подозрительной книги, — это стиль повествования. Дневник или воспоминания девушки, возможно запись на магнитную пленку.

Сцены мелькают чуть беспорядочно, со скачками вперёд и назад, но всё же по нарастающей от детских лет к юным и зрелым годам.

Выпускница особого учреждения Хейлшем, Кэти выступит проводником и, не умолкая ни на минуту, расскажет обо всём на свете, ведя вас за руку сквозь три линии жизни: свою линию, линию подруги Рут и линию приятеля Томми.

Невзгоды, печали, радости, секреты, недомолвки, откровенные разговоры, обиды и домыслы станут наконец общим достоянием и вырвутся из добровольного плена со дна беспокойной души Кэти Ш.

Думаю достаточно. Теперь перейдём к самой книге, автору и его извращениям ухищрениям.

Кадзуо Исигуро прежде всего знаком мне по книге «Погребённый великан», я уже постиг его особый размеренный стиль повествования, насыщенный чувствами и мыслями героев, тут и там рассеянными загадками, недомолвками и аллюзиями. Но я всё равно не предполагал, что писатель способен так искусно перевоплотиться и выдать книгу, написанную так, как если бы это сделала женщина.

Неспроста главный герой молодая девушка, в ней в полной мере раскрывается авторский замысел и эксперимент. У меня не возникает диссонанса между героем, повествованием и незримым автором. Поразительно!На пользу перу идёт всё — стиль дневника, эмоции Кэти, синдром «старта от слова», когда мысль скачет от одного события к другому, от первой мысли к совершенно несвязанной с ней идее.

В качестве движущей единицы здесь выступают даже не люди и время, а отношения в самом широком смысле. Отношения между героями, между ними и воспитателями, сверстниками. Отношения к предметам, искусству, своему предназначению и самим себе в настоящем, прошлом и даже будущем.

Антиутопичность истории кроется в спойлерах, и хотя можно обо всём догадаться ещё на первых тридцати страницах, я не буду портить вам впечатления, если уж решитесь прочитать. А перед тем как решиться, есть над чем подумать.Это очень жестокая книга. Здесь хватает напряжения, пусть и значительно облегченного благодаря стойкости героев и незримого присутствия автора.

Но всё-таки это ужасно видеть как протекает заговор, как живут люди, не понимая, что у них нет будущего. И ещё тяжелее, когда они понимают, но всё равно живут. Исигуро знает, где надавить, чтобы сделать больно, куда нажать, чтобы выдавить слезу, и где дотронуться, чтобы вызвать отвращение или сочувствие, умиление или брезгливость.

Ключевые конфликты книги можно разделить на несколько категорий.

Знание vs Покой. На протяжении всего повествования герои ходят вокруг да около, одновременно проявляя любопытство к недосказанному, до поры секретному, с другой стороны опасаясь узнать ответ. И в действительности, такая слабая мотивация вызвана прежде всего инстинктом, жаждой жизни.

Ведь знание может лишить жизнь смысла, в то время как шоры на глазах дают достаточно счастливого и светлого времени, чтобы смириться и погасить пламя бунта. Но как же жестоко и бессердечно обманывать детей, и как губительна может быть правда!

Я и ты. Кэти и Рут подружки с самого детства. И если Кэти вызывает нейтрально-доброжелательные эмоции большую часть книги, то Рут довольно неприятный субъект, циничный, эгоистичный, двуличный и искусственный от начала до конца.

Бесконечные намеки, игра общественным мнением, приемы заядлого шантажиста, тщеславные всплески и ложь, обманы, тонны вранья. Нет, она не отрицательный герой, а просто живой человек, но противный. И от того зародился конфликт.

Кэти подсознательно отдает себе отчет о природе Рут, но всё равно тянется к ней и день за днем дает новые шансы — чтобы опять злиться, не разговаривать, соперничать, воевать, мириться и узнавать тайны… В этой борьбе пройдет вся их жизнь.

А как бы изменилась жизнь, если бы ещё в песочнице малышка К не попыталась бы втереться в доверие малышке Р?

Любовь и смерть. Все мы смертны, внезапно смертны. Но даже приближение непобедимого врага, старухи с косой, не может затушить самые лучшие чувства и нашу любовь.

Вопреки всему живые существа тянутся друг к другу, чтобы урвать хоть несколько часов или драгоценных секунд вблизи от любимого человека.

Когда мы любим, нам кажется, что это продлится вечно, и возможно всё: под силу победить жизнь и смерть, преодолеть последний барьер или отсрочить неизбежное, а может и встретиться за последней чертой, чтобы взявшись за руки шагать по лунной тропе.

Бездетность vs бунт против системы.

Да, я считаю, что невозможность зачать ребенка может подрезать крылья существам, которые росли в одной большой семье, которые влюблялись без оглядки на тревожное будущее, но даже в мечтах не смели надеяться на обретение бессмертия в детях.

Их борьба если бы и началась, закончилась бы ничем, лишь недолгой отсрочкой, разочарованием и пустотой. Быть с кем-то, но не иметь потомства. Стареть в одиночестве, оставаясь изгоем в обществе. Нет, это не то, за что боролись Кэти, Томми и Рут.

Пара творчество-душа. Да, многие наверное слышали про эксперименты с нейронными сетями в направлении творчества — рисунки, музыка, стихи, рассказы.

Но пока цифровая братия пытается догнать уровень ребенка дошкольного возраста, люди из плоти и крови более-менее умело выплескивают свои знания, чувства, желания, мечты и мысли на полотна и тетради, превращая идею в воплощение, проявляя свою уникальность и расписываясь в существовании души. Именно творчеством подтверждается душа, наш вечный двигатель и безустанный соавтор.

«Не отпускай меня» – книга особенная. Она ставит много вопросов, но не на все даёт ответы, да и нет единой формулы, по которой можно было бы разделить понятия на «правильно» и «неправильно». Эта антиутопия прежде всего крик души, души, потревоженной борьбой нового технологичного мира с его кажущими равнодушием и благоденствием против старого мира, ограниченного в возможностях, но доброго и участливого.

Я не вижу ни единого способа предугадать, понравится ли вам книга или нет, ни основываясь на вашем вкусе, ни на читательском стаже, возрасте, уже прочитанных книгах Исигуро.

«Не отпускай меня» столь необычна, что вряд ли знакомство с ней пройдет ровно. Возможно, она одарит восторгом, может сдержанно понравится, либо вызовет полное отторжение и неприятие. Нейтралитету не бывать.

На то он и британец японского происхождения, чтобы интриговать и удивлять.

Источник: https://bookmix.ru/book.phtml?id=2375020

Книга Не отпускай меня. Автор – Исигуро Кадзуо. Содержание – Кадзуо Исигуро Не отпускай меня

Посвящается Лорне и Наоми

Англия, конец 1990-х

Меня зовут Кэти Ш. Мне тридцать один, и я вот уже одиннадцать с лишним лет как помогаю донорам. Долго, конечно, но мне было сказано, чтобы я проработала еще восемь месяцев — до конца года. Получится почти двенадцать лет.

Теперь я понимаю, что меня, может быть, совсем не потому держат столько времени, что считают мои успехи фантастическими. Бывали отличные помощники, которым приходилось поставить точку всего через два-три года.

С другой стороны, я знала одного, у которого это длилось полных четырнадцать лет, хотя он был настоящее пустое место. Так что я не ради хвастовства говорю. Но все-таки я точно знаю, что они довольны моей работой, и я сама в целом тоже довольна. Состояние моих доноров чаще всего бывало гораздо лучше ожидаемого.

Реабилитация шла быстро, и почти никому не писали «возбужден» — даже перед четвертой выемкой. Согласна, сейчас уже, наверно, хвастаюсь. Но это очень много для меня значит — ощущение, что я хорошо делаю свое дело, особенно ту его часть, что должна помочь донору оставаться в категории «спокойных».

У меня развилось какое-то внутреннее чутье по отношению к ним. Я знаю, когда надо подбодрить, побыть рядом, когда лучше оставить одного; когда терпеливо выслушать, что он говорит, когда просто отмахнуться и сказать, чтобы переменил пластинку.

Так или иначе, я не считаю себя чем-то особенным. Я знаю помощников, они и сейчас работают, которые выполняют свои обязанности не хуже меня, но далеко не так ценятся. Можно понять, если кто-нибудь из них и завидует — моей однокомнатной квартире, моей машине, но в первую очередь тому, что мне позволяют самой решать, о ком я буду заботиться.

Ко всему, я еще и воспитанница Хейлшема — одного этого иногда хватает, чтобы на меня посмотрели косо. Эта Кэти Ш., говорят они, может выбирать кого захочет и выбирает только своих — воспитанников Хейлшема или какого-нибудь другого привилегированного заведения. Само собой, она на хорошем счету.

Я наслушалась такого достаточно, а вы наверняка еще куда больше, и, может быть, своя правда тут имеется. С другой стороны, я не первая, у кого есть право выбора, и, думаю, не последняя.

Как бы то ни было, разве я не отработала свое с донорами из всевозможных других мест? Не забывайте, что к тому времени, как я кончу, за плечами у меня будет двенадцать лет, и только последние шесть из них мне разрешают помогать кому сама захочу.

И правильно делают, по-моему. Помощники ведь не автоматы. С каждым донором стараешься изо всех сил, и под конец это может вымотать. Запас терпения и энергии истощается.

Поэтому когда есть выбор, разумеется, выбираешь своих — это естественно.

Разве я продержалась бы так долго без общности с донорами, без сочувствия к ним от начала до конца? И, безусловно, не могла бы выбирать — не сблизилась бы снова, спустя годы, с Томми и Рут.

Но чем дальше, тем, конечно, меньше и меньше остается доноров, которых я знаю по прошлым годам, так что на практике я пользуюсь своим правом не слишком уж часто. Как я уже сказала, дело идет куда тяжелее, когда с донором нет хорошей внутренней связи, поэтому, хотя мне будет не хватать обязанностей помощницы, поставить точку в конце года будет, пожалуй, в самый раз.

Рут, между прочим, была только третьим или четвертым донором, которого мне разрешили выбрать. К ней уже была до этого приставлена помощница, и мне, помню, пришлось добиваться, чтобы Рут передали мне.

Но в конце концов я это устроила, и едва я ее вновь увидела — в центре реабилитации в Дувре, — все, что нас разделяло, не то чтобы исчезло, но стало куда менее важным, чем другое — например, то, что мы вместе выросли в Хейлшеме, то, что мы знали и помнили такое, чего не знал и не помнил больше никто.

Читайте также:  Краткое содержание роллан жан-кристоф точный пересказ сюжета за 5 минут

Думаю, именно с тех пор я, чтобы выбрать донора и стать его помощницей, начала искать людей из моего прошлого, и прежде всего из Хейлшема.

Бывало за эти годы и так, что я пыталась оставить Хейлшем позади, говорила себе, что не надо все время оглядываться. Но потом всякий раз наступал момент, когда я переставала сопротивляться.

К этому имеет отношение один донор, который был у меня на третьем году работы в качестве помощницы. Точнее, его реакция, когда он узнал от меня, что я из Хейлшема. Он только что перенес третью выемку — перенес тяжело и, должно быть, знал, что не вытянет.

Он едва дышал, но посмотрел на меня и сказал: «Хейлшем. Там, наверно, было замечательно».

На следующее утро, когда я разговаривала с ним, чтобы его отвлечь, и спросила, где вырос он сам, он назвал какое-то место в Дорсете и его лицо, покрытое пятнами, сложилось в какую-то совсем новую гримасу. Я поняла, как ему не хочется таких напоминаний. Вместо этого он хотел слышать о Хейлшеме.

Так что я дней пять или шесть рассказывала ему все, о чем ему хотелось узнать, и у него на лице, хоть он и лежал весь скрюченный, проступала кроткая улыбка. Он расспрашивал обо всем — о большом и малом.

Об опекунах, о личных сундучках для коллекций у каждого из нас под кроватью, о футболе, о раундерз,[1] о тропинке, которая шла в обход главного корпуса и всех укромных мест, о пруде для домашних уток, о питании, о виде на поля туманным утром из окон комнаты творчества.

Иногда он заставлял меня повторять снова и снова: об услышанном вчера спрашивал так, словно я ни разу еще про это не рассказывала. «А павильон[2] у вас был?.. А кто был твой любимый опекун?» Вначале я объясняла это медикаментами, но потом поняла, что голова у него достаточно ясная.

Он хотел не просто слушать про Хейлшем, но вспоминать его, точно свое собственное детство.

Он знал, что близок к завершению, вот и требовал от меня, чтобы я все ему описывала, — хотел днем усвоить как следует, чтобы бессонной ночью среди всех этих изнурительных мук, когда обезболивающие не помогают, у него стиралась граница между моими и его воспоминаниями. Тогда-то я и поняла, по-настоящему поняла, как нам повезло — Томми, Рут, мне и всем остальным, кто с нами был.

То, что я встречаю на пути в своих разъездах, и теперь иногда напоминает мне Хейлшем. Скажем, поле, над которым стоит туман. Или, съезжая с холма, вижу вдалеке угол большого здания.

Или даже просто взгляд падает на тополиную рощицу на взгорье — и думаю: «Неужели здесь? Нашла! Ведь правда же — Хейлшем!» Потом соображаю — нет, ошибка, невозможно — и еду дальше, мысли переходят на другое. Павильоны — вот что чаще всего привлекает внимание, я повсюду их замечаю.

У дальней стороны спортивного поля — маленькое белое типовое строение, окошки в ряд необычно высоко, почти под самой крышей. Я думаю, таких очень много настроили в пятидесятые и шестидесятые — тогда же, вероятно, появился и наш.

Когда попадается такой павильон, я смотрю на него и смотрю, пока можно, и однажды, наверно, дело кончится автокатастрофой — но все равно смотрю. Недавно дорога шла по пустой местности в Вустершире, и у крикетного поля стоял павильон, который был так похож на наш, что я развернулась и проехала немного назад, чтобы посмотреть еще раз.

Мы любили наш павильон — может быть, потому, что он напоминал нам милые маленькие семейные коттеджи на картинках в детских книжках.

Помню, в младших классах мы упрашивали опекунов провести очередной урок не там, где обычно, а в павильоне.

А ко второму старшему — нам тогда было двенадцать, шел тринадцатый — павильон стал местом, где можно было уединиться с лучшими друзьями, когда хотелось побыть подальше от остальных.

В павильоне спокойно помещались две компании и не мешали друг другу, а летом на веранде могла расположиться и третья. Но в идеале тебе с друзьями или подружками хотелось занять весь павильон, и часто из-за этого начинались разные маневры и споры.

Опекуны то и дело напоминали нам, что решать эти вопросы надо цивилизованно, но на практике, чтобы твоя компания получила павильон на перемену или на свободное время, в ее составе должны были быть сильные личности.

Я сама была не робкого десятка, но думаю, что мы так часто занимали павильон благодаря Рут.

1

Источник: https://www.booklot.ru/authors/isiguro-kadzuo/book/ne-otpuskay-menya/content/788287-kadzuo-isiguro-ne-otpuskay-menya/

Книга «Не отпускай меня»

Отличная книга! Вот просто отличная и все! Отличительная я бы сказала. История, которая обволакивает и затягивает, ее хочется читать и прочитать как можно быстрее, так как хочется с самого начала узнать “что же будет дальше?” Она поглощает и засасывает, она интригует недомолвками, намеками, сменой времен, событий и эпизодов.

Она могла бы шокировать, если бы происходящее в ней не подавалось бы под приправой такой обыденности, где самое ненормальное оказывается само собой разумеющимся.

Мир, где люди научились бороться со смертельными болезнями. Но как? Они придумали усовершенствованные лекарства? Истребили вирусы? Ответ прост – они решили создавать клоны. Клоны людей, которые используются как расходный материал, жизнь которых предопределена – они созданы лишь для того, чтобы жить и умереть. Умереть, отдав свои органы для людей, нуждающихся в них.

И все было бы легко и просто, если бы не возник главный вопрос – а что, если у этого материала есть душа? Что, если этот материал, цель которого очевидна и проста, тоже умеет чувствовать? Чувствовать любовь, ненависть, умеет мечтать и фантазировать, строить планы на жизнь, которая уже предопределена? В самом начале мы встречаемся с главными героями в пансионате, где они живут и воспитываются в соответствии с их предназначением. С самого детсва им, намеками или же прямым текстом сообщают, для чего они здесь. Но тем не менее, к ним относятся как к людям, их развивают творчески и физически, им дают возможность заводить отношения и мечтать. Но зачем? По иронии судьбы, чтобы доказать, что у них есть душа. Чтобы улучшить условия их содержания, воспитания и жизни в целом, но только до того момента, пока их органы не понадобятся другим, НАСТОЯЩИМ, людям. Человечно ли это? Справедливо ли это? Тут то и назревает вопрос о моральном, нравственном аспекте. Который в итоге и проигрывает. Средства оправдывают цель. Эта книга написана легко, но о тяжелых вещах. О тяжести выбора, о тяжести жизни и о тяжести цели. Во многих рецензиях я видела возмущение касательно того, что раз уж они любили друг друга, раз уж они были полны чувств, почему они не противостояли? Почему главные герои не предприняли ничего, чтобы избежать своей участи? Вначале и я думала также: зачем идти на заклание, зачем жертвовать собой, имея мечты, имея возможность чувствовать и желание жить дальше, приносить себя в жертву? Казалось бы, выход прост – сбежать. Сесть в машину и уехать, затеряться в мире потерянных вещей, затаиться и жить дальше. Но тем и страшна эта книга: она описывает беспрекословное подчинение, смирение перед своей судьбой, потому что ТАК НАДО. Так устроен этот мир и нарушить правила игры никому и не приходит в голову. Материал, который обречен быть выброшенным после того, как исполнит свое предназначение. И, к слову, у которого все же есть выбор: быть сразу использованным до возможного упора и быть сданым в утиль, или помогать другим, отсрочив свой конец, а потом уже отслужить на полную катушку. Страшный мир, в котором царит неизбежность. Из которой не вырваться. И для меня даже не это было самым страшным. Не невозможность вырваться. А то, что у героев даже мысли такой не возникает. Никакого противостояния. Только слепое подчинение высшей цели.

Эту книгу надо вводить в программу изучения аниутопической литературы, она является достойным представителем этого жанра.

Источник: https://www.livelib.ru/book/1000468245-ne-otpuskaj-menya-kadzuo-isiguro

О прочитанном: кадзуо исигуро “не отпускай меня”

(“Never Let Me Go”, 2005)

Книга с таким романтичным названием на самом деле не о любви. Это – история обреченности.

Неторопливый стиль повествования, который не меняется с самых первых страниц, обыденность страшного, пронзительность и ощущение безысходности.

(дальше будет спойлер, и, хотя ситуация проясняется довольно быстро, но лучше сперва прочитайте книгу – советую)

Речь идет об искусственных людях, выращенных в “приютах”, чтобы стать донорами. Идея схожа с фильмом “Остров”, но здесь клоны – не собственность тех, с кого скопированы. Они – собственность человечества. Человечества, которое, наконец, победило рак и другие болезни, считавшиеся неизлечимыми.

И счастливое человечество не хочет знать, какую цену платит на самом деле за эти победы. Человечество прячется от угрызений совести, продолжая дискуссии о том, если ли у искусственных, у доноров душа.

А то и вообще предпочитает забыть о них, представляя, что донорские органы берутся из ниоткуда, сами по себе.

Здесь нет экшена и, если так можно сказать, спецэффектов. Повествование ведется от лица одной из “воспитанниц”, будущего донора Кэти Ш., и чем-то напоминает рассказ о школьных годах Джейн Эйр с той разницей, что у Кэти было счастливое детство с друзьями и заботой опекунов.

Воспитанники приюта Хейлшем, лучшего из заведений для будущих доноров, получают прекрасное образование, занимаются разными видами искусства.

Но есть нюанс, и это, пожалуй, самое страшное в книге: детей постепенно готовят к их роли, судьбе, которую они должны принять, к их “особенности” и предназначению, и делают это так тонко и точно, что у подопечных в приюте нет шока от осознания правды, а есть лишь полное принятие ее как объективной реальности.

Донорство воспитанниками Хейлшема и других подобных приютов понимается естественным и единственным их предназначением. Они могут желать отсрочки, огорчаться, что кто-то рано “завершил” – после второй выемки, например, а не после четвертой. Но ни у кого из них не закрадывается мысль о неправильности происходящего, о возможности самому выбрать судьбу.

Они не бунтуют, не пытаются сбежать, исчезнуть, хотя спрятаться им, пожалуй, было бы не сложно – от других людей они внешне не отличаются. Многие принимают свою участь как избавление, ведь каждому будущему донору какое-то время приходится поработать “помощником” тех, кто стал донором раньше, по сути – провожать на тот свет своих товарищей, одного за другим.

Мы видим полное подчинение системе и принятие навязанных правил “благодаря” воспитанию и нужной подаче информации. То, что нам, читателям, кажется ужасным, для рассказчицы Кэти выглядит обыденностью и преподнесено соответственно.

Образованные, всесторонне развитые личности, способные на искренние чувства – сопереживание, дружба, любовь – не допускают и мысли о том, что самому распорядиться собственной жизнью и, раз за разом переживая боль утраты, смиряются и возвращаются туда, где “должны быть”.

Источник: https://litnet.com/ru/blogs/post/12215

Не отпускай меня читать онлайн – Кадзуо Исигуро (Страница 5)

Так что, увидев Томми впереди, я помахала ему. Перескакивать в очереди вперед правилами запрещалось, а назад — пожалуйста. Он подошел ко мне с довольной улыбкой, и некоторое время мы постояли, ничего особенного не говоря, — не из-за неловкости, а в ожидании, пока спадет интерес, вызванный его перемещением. Потом я сказала:

— Ты повеселел последнее время. Дела, похоже, налаживаются?

— Все-то ты примечаешь, Кэт. — Он произнес это без всякой иронии. — Да, дела идут нормально. Все хорошо.

— Что случилось? Уж не к Богу ли ты пришел?

— К Богу? — Томми на секунду опешил, потом усмехнулся. — А, понятно. Ты о том, что я… что я меньше злюсь.

— Об этом, но не только. Ты вообще сильно изменился. Я наблюдала за тобой. Потому и спрашиваю.

Томми пожал плечами:

— Повзрослел, наверно. И я, и остальные. Неохота стало повторять по кругу одно и то же. Надоедает.

Я молчала, только смотрела на него, пока он опять не усмехнулся и не сказал:

— Любопытная ты, Кэт. Да, если хочешь знать, кое-что случилось. Могу и рассказать, если тебе интересно.

— Говори, я слушаю.

— Хорошо, но пусть это останется между нами, ладно? Месяца два назад у меня был разговор с мисс Люси. И после него мне стало гораздо лучше. Это трудно объяснить. Она кое-что сказала, и стало лучше.

— Что она сказала?

— Ну… это может показаться странным. Мне, по крайней мере, сперва показалось. Она сказала, что если я не хочу заниматься творчеством, если меня к нему не тянет, то ничего плохого в этом нет. Все нормально, так она сказала.

— Прямо так?

Томми кивнул, но я уже начала отворачиваться.

— Не валяй дурака, Томми. Я не из тех, кому можно вешать лапшу на уши.

Я действительно рассердилась: я заслуживаю доверия, а он мне врет — так я решила. Увидев сзади в очереди знакомую девочку, я отправилась к ней и оставила Томми одного.

Читайте также:  Краткое содержание вулф на маяк точный пересказ сюжета за 5 минут

Я понимала, что он обескуражен и удручен, но после месяцев переживаний ощущала себя преданной им, и мне было все равно, какие чувства он испытывает.

Все время, пока двигалась очередь, я как могла непринужденно болтала с подругой (кажется, это была Матильда) и старалась не смотреть в его сторону.

Но когда я несла тарелку на стол, Томми приблизился сзади и быстро сказал:

— Кэт, если ты думаешь, что я вру, ты ошибаешься. Именно так оно и было. Я все тебе расскажу, если ты мне позволишь.

— Не болтай чепуху, Томми.

— Кэт, я тебе все расскажу. После ланча я буду около пруда. Подойдешь — все услышишь.

Я укоризненно на него посмотрела и отошла, ничего не ответив, но, кажется, уже допускала возможность, что он сказал правду насчет мисс Люси. И к тому времени, как мы с подругами сели за стол, я начала прикидывать, как бы мне ускользнуть потом на пруд, не привлекая внимания.

Глава 3

Пруд находился к югу от корпуса. Чтобы к нему попасть, надо было выйти через заднюю дверь и пройти по узкой извилистой тропинке, раздвигая сильно разросшийся папоротник, который загораживал дорогу даже ранней осенью. Или же, если поблизости не было опекунов, можно было срезать через заросли ревеня.

Так или иначе, у пруда тебя ожидало сонное спокойствие: утки, камыш, ряска. Для секретного разговора это место, однако, не очень годилось — в сто раз лучше была очередь на ланч. Во-первых, пруд хорошо просматривался из корпуса. Кроме того, никогда не угадаешь, как пойдет по воде звук.

Если кому-нибудь захотелось бы подслушивать, надо было только прошмыгнуть по дальней тропинке и спрятаться в кустах на той стороне пруда. Но ведь я сама оборвала Томми в очереди на ланч — так что теперь привередничать не приходилось.

Хотя стоял октябрь, и уже не первые числа, день был солнечный, и я решила сделать вид, что гуляю там просто так и на Томми натыкаюсь случайно.

Может быть, потому, что я настроилась так себя вести — хотя понятия не имела, смотрит кто-нибудь или нет, — я не стала садиться, когда наконец увидела его сидящим на большом плоском камне поблизости от воды. Одежда на нас, помню, была своя — значит, была пятница или уик-энд.

Во что именно был одет Томми, сказать теперь не могу — скорее всего, на нем была одна из потрепанных футболок, которые он носил даже в прохладную погоду. А я совершенно точно была в тренировочной куртке на молнии, которую приобрела на Распродаже в первом старшем.

Я обогнула камень и стала спиной к пруду, лицом к корпусу, чтобы заметить, если в окнах начнут появляться лица. Потом мы несколько минут говорили о всяких пустяках, как будто в очереди на ланч ничего не случилось.

Не знаю, кому — Томми или возможным зрителям — это предназначалось, но держалась я нарочито обыденно и один раз даже пошла было дальше, вроде как продолжать прогулку. Но тут на лице у Томми изобразилось чуть ли не отчаяние, и я мгновенно раскаялась: получалось, что я дразню его, хотя у меня этого и в мыслях не было. И я спросила, словно только что вспомнила:

— Кстати, о чем это ты начал тогда говорить? Насчет мисс Люси.

— А, да… — Томми уставился мимо меня на пруд, тоже делая вид, что совершенно об этом позабыл. — Мисс Люси. Было дело.

Мисс Люси по праву считалась в Хейлшеме самой спортивной опекуншей, хотя по ее виду не всякий мог бы такое предположить. Коренастая, она чем-то напоминала бульдога, и ее черные волосы странно росли вверх и никогда не закрывали ни ушей, ни короткой толстой шеи.

При этом она была очень сильная и натренированная, и даже в старших классах мало кто из нас — включая мальчишек — мог тягаться с ней на беговой дорожке. Она великолепно играла в хоккей на траве и не уступала парням старшего возраста на футбольном поле. Помню, однажды Джеймс Б.

попытался, когда она вела мяч, остановить ее подножкой, но не тут-то было — сам полетел на траву. Когда мы были в младших классах, она обращалась с нами совсем не так, как мисс Джеральдина, которая могла утешить в беде. В младших она вообще мало с нами разговаривала.

Только повзрослев, мы начали ценить ее скупую, энергичную манеру речи.

— Ты стал рассказывать, — напомнила я Томми, — про разговор с мисс Люси. Будто она сказала, что если ты не хочешь заниматься творчеством, то ничего страшного.

— Да, что-то в этом роде. Сказала, чтобы я не беспокоился. Мало ли кто что про меня говорит. Это было месяца два назад. Или чуть побольше.

В корпусе несколько младшеклассников остановились у одного из верхних окон и начали смотреть на нас. Но я, забыв о притворстве, присела на корточки напротив сидящего Томми.

— Томми, ведь это очень странно звучит. Ты уверен, что правильно ее понял?

— Конечно уверен. — Он вдруг понизил голос. — Она не один раз это повторила. Мы были в ее кабинете, и она закатила об этом целую речь.

Когда она попросила его зайти к ней в кабинет после урока восприятия искусства, Томми, объяснил он мне, подумал, что его ждет очередная лекция о необходимости прилагать старания. Опекуны, в том числе даже мисс Эмили, проводили с ним такие беседы уже не раз.

Но когда Томми и мисс Люси шли от корпуса к оранжерее (там у нас жили опекуны), у него возникло ощущение, что сегодня будет по-другому. Потом, когда он сел в ее удобное кресло (сама мисс Люси осталась стоять у окна), она попросила его рассказать, что, по его мнению, с ним все это время происходило.

Томми начал было, но даже до середины не дошел, как она вдруг перебила его и заговорила сама. Она, мол, знала множество воспитанников, которым долгое время очень трудно давалось творчество. Живопись, рисунок, поэзия — все это не один год шло у них со скрипом.

Потом в один прекрасный день они вдруг раз — и расцветали. Вполне возможно, сказала она Томми, что и с ним так будет.

Томми слыхал подобное и раньше, но было в тоне мисс Люси что-то такое, что заставило его прислушаться.

— Мне ясно стало, — сказал он мне, — что она к чему-то клонит. К чему-то другому.

И действительно, вскоре она начала говорить необычные вещи, которые Томми не сразу воспринял. Но она твердила свое, и понемногу он стал понимать. Если, сказала она, Томми старается по-настоящему, но с творчеством все равно ничего не выходит, это не беда, беспокоиться не надо.

Никто — ни опекуны, ни воспитанники — не должен наказывать его, давить на него, мучить его за это. Его вины здесь нет. А когда Томми возразил, что если мисс Люси так думает — это, конечно, хорошо, но все-то остальные считают виноватым именно его, она вздохнула и посмотрела в окно.

Потом сказала:

— Может быть, это и не сильно тебе поможет, но знай: в Хейлшеме есть по крайней мере один человек, который думает по-другому. Который считает тебя очень хорошим воспитанником, ничуть не хуже остальных, независимо от твоих творческих результатов.

— Может, она голову тебе морочила? — спросила я Томми. — Может, она таким хитрым способом решила сделать тебе втык?

— Точно нет. Дело в том… — Вдруг, в первый раз за весь разговор, он обеспокоился, что нас могут подслушивать, и оглянулся на корпус.

Младшеклассники уже потеряли интерес и отошли от окна; к павильону направлялись несколько девчонок нашего возраста, но они пока что были далеко.

Томми опять повернулся ко мне и сказал чуть ли не шепотом: — Дело в том, что, когда она это говорила, ее трясло.

Источник: http://knizhnik.org/kadzuo-isiguro/ne-otpuskaj-menja/5

Не отпускай меня

Меня зовут Кэти Ш. Мне тридцать один, и я вот уже одиннадцать с лишним лет как помогаю донорам. Долго, конечно, но мне было сказано, чтобы я проработала еще восемь месяцев – до конца года. Получится почти двенадцать лет.

Теперь я понимаю, что меня, может быть, совсем не потому держат столько времени, что считают мои успехи фантастическими. Бывали отличные помощники, которым приходилось поставить точку всего через два-три года.

С другой стороны, я знала одного, у которого это длилось полных четырнадцать лет, хотя он был настоящее пустое место. Так что я не ради хвастовства говорю. Но все-таки я точно знаю, что они довольны моей работой, и я сама в целом тоже довольна. Состояние моих доноров чаще всего бывало гораздо лучше ожидаемого.

Реабилитация шла быстро, и почти никому не писали «возбужден» – даже перед четвертой выемкой. Согласна, сейчас уже, наверно, хвастаюсь. Но это очень много для меня значит – ощущение, что я хорошо делаю свое дело, особенно ту его часть, что должна помочь донору оставаться в категории «спокойных».

У меня развилось какое-то внутреннее чутье по отношению к ним. Я знаю, когда надо подбодрить, побыть рядом, когда лучше оставить одного; когда терпеливо выслушать, что он говорит, когда просто отмахнуться и сказать, чтобы переменил пластинку.

Так или иначе, я не считаю себя чем-то особенным. Я знаю помощников, они и сейчас работают, которые выполняют свои обязанности не хуже меня, но далеко не так ценятся. Можно понять, если кто-нибудь из них и завидует – моей однокомнатной квартире, моей машине, но в первую очередь тому, что мне позволяют самой решать, о ком я буду заботиться.

Ко всему, я еще и воспитанница Хейлшема – одного этого иногда хватает, чтобы на меня посмотрели косо. Эта Кэти Ш., говорят они, может выбирать кого захочет и выбирает только своих – воспитанников Хейлшема или какого-нибудь другого привилегированного заведения. Само собой, она на хорошем счету.

Я наслушалась такого достаточно, а вы наверняка еще куда больше, и, может быть, своя правда тут имеется. С другой стороны, я не первая, у кого есть право выбора, и, думаю, не последняя.

Как бы то ни было, разве я не отработала свое с донорами из всевозможных других мест? Не забывайте, что к тому времени, как я кончу, за плечами у меня будет двенадцать лет, и только последние шесть из них мне разрешают помогать кому сама захочу.

И правильно делают, по-моему. Помощники ведь не автоматы. С каждым донором стараешься изо всех сил, и под конец это может вымотать. Запас терпения и энергии истощается.

Поэтому когда есть выбор, разумеется, выбираешь своих – это естественно.

Разве я продержалась бы так долго без общности с донорами, без сочувствия к ним от начала до конца? И, безусловно, не могла бы выбирать – не сблизилась бы снова, спустя годы, с Томми и Рут.

Но чем дальше, тем, конечно, меньше и меньше остается доноров, которых я знаю по прошлым годам, так что на практике я пользуюсь своим правом не слишком уж часто. Как я уже сказала, дело идет куда тяжелее, когда с донором нет хорошей внутренней связи, поэтому, хотя мне будет не хватать обязанностей помощницы, поставить точку в конце года будет, пожалуй, в самый раз.

Рут, между прочим, была только третьим или четвертым донором, которого мне разрешили выбрать. К ней уже была до этого приставлена помощница, и мне, помню, пришлось добиваться, чтобы Рут передали мне.

Но в конце концов я это устроила, и едва я ее вновь увидела – в центре реабилитации в Дувре, – все, что нас разделяло, не то чтобы исчезло, но стало куда менее важным, чем другое – например, то, что мы вместе выросли в Хейлшеме, то, что мы знали и помнили такое, чего не знал и не помнил больше никто.

Думаю, именно с тех пор я, чтобы выбрать донора и стать его помощницей, начала искать людей из моего прошлого, и прежде всего из Хейлшема.

Бывало за эти годы и так, что я пыталась оставить Хейлшем позади, говорила себе, что не надо все время оглядываться. Но потом всякий раз наступал момент, когда я переставала сопротивляться.

К этому имеет отношение один донор, который был у меня на третьем году работы в качестве помощницы. Точнее, его реакция, когда он узнал от меня, что я из Хейлшема. Он только что перенес третью выемку – перенес тяжело и, должно быть, знал, что не вытянет.

Он едва дышал, но посмотрел на меня и сказал: «Хейлшем. Там, наверно, было замечательно».

На следующее утро, когда я разговаривала с ним, чтобы его отвлечь, и спросила, где вырос он сам, он назвал какое-то место в Дорсете, и его лицо, покрытое пятнами, сложилось в какую-то совсем новую гримасу. Я поняла, как ему не хочется таких напоминаний. Вместо этого он хотел слышать о Хейлшеме.

Так что я дней пять или шесть рассказывала ему все, о чем ему хотелось узнать, и у него на лице, хоть он и лежал весь скрюченный, проступала кроткая улыбка. Он расспрашивал обо всем – о большом и малом.

Об опекунах, о личных сундучках для коллекций у каждого из нас под кроватью, о футболе, о раундерз,[1] о тропинке, которая шла в обход главного корпуса и всех укромных мест, о пруде для домашних уток, о питании, о виде на поля туманным утром из окон комнаты творчества.

Иногда он заставлял меня повторять снова и снова: об услышанном вчера спрашивал так, словно я ни разу еще про это не рассказывала. «А павильон[2] у вас был?… А кто был твой любимый опекун?» Вначале я объясняла это медикаментами, но потом поняла, что голова у него достаточно ясная.

Читайте также:  Краткое содержание гоголь записки сумасшедшего точный пересказ сюжета за 5 минут

Он хотел не просто слушать про Хейлшем, но вспоминать его, точно свое собственное детство.

Он знал, что близок к завершению, вот и требовал от меня, чтобы я все ему описывала, – хотел днем усвоить как следует, чтобы бессонной ночью среди всех этих изнурительных мук, когда обезболивающие не помогают, у него стиралась граница между моими и его воспоминаниями. Тогда-то я и поняла, по-настоящему поняла, как нам повезло – Томми, Рут, мне и всем остальным, кто с нами был.

То, что я встречаю на пути в своих разъездах, и теперь иногда напоминает мне Хейлшем. Скажем, поле, над которым стоит туман. Или, съезжая с холма, вижу вдалеке угол большого здания.

Или даже просто взгляд падает на тополиную рощицу на взгорье – и думаю: «Неужели здесь? Нашла! Ведь правда же – Хейлшем!» Потом соображаю – нет, ошибка, невозможно – и еду дальше, мысли переходят на другое. Павильоны – вот что чаще всего привлекает внимание, я повсюду их замечаю.

У дальней стороны спортивного поля – маленькое белое типовое строение, окошки в ряд необычно высоко, почти под самой крышей. Я думаю, таких очень много настроили в пятидесятые и шестидесятые – тогда же, вероятно, появился и наш.

Когда попадается такой павильон, я смотрю на него и смотрю, пока можно, и однажды, наверно, дело кончится автокатастрофой – но все равно смотрю. Недавно дорога шла по пустой местности в Вустершире, и у крикетного поля стоял павильон, который был так похож на наш, что я развернулась и проехала немного назад, чтобы посмотреть еще раз.

Мы любили наш павильон – может быть, потому, что он напоминал нам милые маленькие семейные коттеджи на картинках в детских книжках.

Помню, в младших классах мы упрашивали опекунов провести очередной урок не там, где обычно, а в павильоне.

А ко второму старшему – нам тогда было двенадцать, шел тринадцатый – павильон стал местом, где можно было уединиться с лучшими друзьями, когда хотелось побыть подальше от остальных.

В павильоне спокойно помещались две компании и не мешали друг другу, а летом на веранде могла расположиться и третья. Но в идеале тебе с друзьями или подружками хотелось занять весь павильон, и часто из-за этого начинались разные маневры и споры.

Опекуны то и дело напоминали нам, что решать эти вопросы надо цивилизованно, но на практике, чтобы твоя компания получила павильон на перемену или на свободное время, в ее составе должны были быть сильные личности.

Я сама была не робкого десятка, но думаю, что мы так часто занимали павильон благодаря Рут.

https://www.youtube.com/watch?v=Gp-Fdak-_5A

Обычно мы рассаживались на стульях и скамейках – нас было пятеро, а если подключалась Дженни Б., то шестеро – и давали волю языкам.

Такие разговоры только там, в уединении, и могли происходить: мы делились всякими волнениями и заботами, задушевная беседа вполне могла кончиться взрывом хохота или яростной перепалкой.

Прежде всего это был способ немного расслабиться, выпустить пар в дружеском обществе.

В тот день, который я сейчас вспоминаю, мы стояли на табуретках и скамейках и глядели в окошки под потолком. Оттуда хорошо было видно северное игровое поле, где собралось для игры в футбол десять-двенадцать мальчишек из второго старшего, как мы, и из третьего. Светило яркое солнце, но утром, наверно, прошел дождь: я помню, как на траве блестела грязь.

Кто-то из нас заметил, что не стоило бы таращиться так явно, но ни одна голова от окон не отодвинулась. Потом Рут сказала: «Он ничего не подозревает. Надо же – совсем ничего».

Услышав это, я бросила на нее взгляд – хотела увидеть, нет ли на ее лице следа неодобрения по поводу того, как ребята собираются поступить с Томми. Но секунду спустя Рут усмехнулась и сказала: «Идиот!»

И я поняла, что в глазах Рут и всей нашей компании замыслы мальчиков были чем-то довольно далеким от нас, одобрять или нет – такого вопроса не возникало.

Мы не потому собрались у окон, что хотели порадоваться новому унижению Томми, а просто потому, что слыхали про сегодняшнюю затею и нам было немного любопытно, что из всего этого выйдет.

Не думаю, что в то время мальчишеские дела занимали нас сильнее. Для Рут и девочек это были вещи, в общем, чужие, и для меня, скорее всего, тоже.

Или, может быть, я ошибаюсь. Может быть, уже тогда при виде Томми, который носился по полю, давая волю радости из-за того, что его опять берут в игру, что он опять покажет свой высокий класс, я почувствовала легкий укол боли.

Точно помню, я заметила, что на Томми голубая тенниска, которую он приобрел в прошлом месяце на Распродаже и которой очень гордился. Помню, подумала: «Он и правда дурак, что пошел в ней играть. Бедная тенниска.

И каково ему потом будет?» Вслух я сказала, не обращаясь ни к кому конкретно: «На Томми та самая тенниска. Его любимая».

Никто меня, похоже, не услышал: все смеялись, глядя на Лору, главную нашу клоунессу, которая знай себе изображала, как меняется лицо Томми, когда он бежит, машет, кричит, ведет мяч.

Другие ребята кружили по полю в разминочном темпе, все их движения были нарочито расслабленными, а вот Томми взыграл не на шутку и носился во весь дух. Я сказала – теперь погромче: «Горе у него будет, если тенниска придет в негодность».

На этот раз Рут услышала, но, кажется, решила, что и мне захотелось над ним поиздеваться: она вяло усмехнулась и произнесла на его счет что-то свое, ядовитое.

Потом мальчики перестали катать друг другу мяч и, спокойно, мерно дыша, встали кучкой на грязной траве – ждали разбора игроков по командам. Капитаны вышли вперед – оба из третьего старшего, хотя всем было известно, что Томми играет лучше любого из них. Кинули монетку, кто будет выбирать первым, и капитан, которому повезло, поднял глаза на ребят.

– Гляньте-ка на него, – сказала одна из девчонок у меня за спиной. – Он совершенно уверен, что его возьмут в первую очередь. Только поглядите!

Что-то смешное в нем в тот момент действительно было, и думалось: да, если он и правда такой идиот, он заслужил то, что сейчас произойдет.

Другие ребята делали вид, что им плевать на капитанский выбор, что им все равно, какими по счету они окажутся. Одни тихо переговаривались, другие перевязывали шнурки, третьи просто разглядывали свои бутсы, вязнущие в грязи.

Но Томми смотрел на старшего мальчика с таким энтузиазмом, словно его уже выкликнули.

Лора, пока шло распределение игроков, все время гримасничала – повторяла сменяющие друг друга выражения лица Томми: вначале радостный пыл, потом, когда выбрали четверых, а его еще нет, тревога и озадаченность и, наконец, когда он начал понимать, к чему идет дело, боль и отчаяние. Я, впрочем, смотрела на Томми и на Лору не оборачивалась. О том, чем она занята, я догадывалась по общему смеху и подзадоривающим репликам девочек. Потом, когда Томми остался один и мальчишки начали ухмыляться, я услышала голос Рут:

– Начинается. Внимание. Семь секунд, шесть, пять…

Она не досчитала. Томми громко завопил, а игроки, теперь уже смеявшиеся открыто, побежали к южному игровому полю.

Томми сделал несколько шагов за ними – не знаю почему: то ли инстинкт подстрекал его погнаться и поквитаться, то ли он впал в панику из-за того, что его бросили одного. Так или иначе, он сразу остановился.

Стоит, лицо багровое, смотрит им вслед. Потом раздались его вопли – бессмысленная смесь похабной ругани и угроз.

Припадков Томми мы к тому времени уже повидали много, так что мы спустились на пол и разошлись по павильону.

Начали было разговаривать о чем-то еще, но Томми все время было слышно, и, хотя поначалу мы только пожимали плечами и старались не обращать на выкрики внимания, в конце концов – может быть, через целых десять минут после того, как мы в первый раз отошли от окон, – мы опять встали на табуретки.

Другие ребята уже совсем скрылись из виду, и вопли Томми теперь летели в разные стороны, а не в одну. Он бушевал, потрясал кулаками, посылал проклятия небу, ветру, ближайшему столбу забора. Лора сказала, что он, наверно, репетирует Шекспира.

Какая-то другая девочка заметила, что при каждом выкрике он поднимает и отводит ногу, «как кобель, который делает по-маленькому». Я и сама обратила внимание на это движение ногой, но прежде всего мне бросилось в глаза то, что всякий раз, когда он с силой ставит ногу обратно, вокруг брызгами разлетается грязь.

Мне опять пришла на ум его драгоценная тенниска, но он был слишком далеко, чтобы я могла увидеть, сильно ли она испачкана.

– Все-таки это немножко жестоко, – сказала Рут. – Так его заводить. Хотя, конечно, сам виноват. Научился бы собой владеть – оставили бы в покое.

– Нет, не оставили бы, – возразила Ханна. – Грэм К. такой же обидчивый, но они из-за этого только осторожнее с ним себя ведут. Над Томми издеваются потому, что он бездельник.

Тут все заговорили разом – о том, что Томми ни одной попытки даже не сделал проявить себя творчески, о том, что он ничего не выставил на весеннюю Ярмарку. Мне кажется, все в тот момент втайне желали, чтобы из корпуса вышел кто-нибудь из опекунов и забрал Томми.

И хотя мы в этом очередном заговоре против Томми не участвовали вовсе, зрительские места мы, как ни крути, занимали и теперь нам было немножко совестно. Но никто из опекунов не появлялся, и мы продолжали объяснять друг другу, почему Томми сам во всем виноват.

Когда наконец Рут посмотрела на часы и, хотя время еще оставалось, сказала, что пора возвращаться в главный корпус, спорить никто не стал.

Томми, когда мы выходили из павильона, еще буйствовал. Корпус был слева от нас, а Томми стоял на поле прямо перед нами, и приближаться к нему необходимости не было.

К тому же он смотрел в другую сторону и нас, судя по всему, не замечал вовсе. Тем не менее я отделилась от подруг, которые двинулись краем поля, и пошла к нему.

Я знала, что это их озадачит, но все равно отправилась, хотя Рут шепотом настойчиво звала меня обратно.

Томми, как видно, не привык, чтобы к нему кто-нибудь подходил в такие минуты. Когда я приблизилась, он уставился на меня, смотрел секунду-другую, потом снова стал бушевать. И правда словно репетировал Шекспира, а я поднялась на сцену посреди монолога. Даже когда я сказала: «Томми, смотри, что с твоей замечательной тенниской. Всю заплескал», впечатление было, что он не слышит.

Поэтому я протянула руку и коснулась его локтя. О том, что он сделал в этот момент, другие подумали, что он нарочно, но я почти уверена, что нет. Он все еще размахивал руками, и откуда ему было знать, что я до него дотронусь? Как бы то ни было, он вскинул руку, отбил мою ладонь в сторону и ударил меня по щеке. Было совсем не больно, но я вскрикнула – и большинство девчонок позади меня тоже.

Тогда-то наконец Томми, кажется, осознал происходящее – увидел меня, других, себя со стороны, понял, как он выглядит посреди поля и как себя ведет, и взгляд, которым он на меня уставился, был довольно глупым.

– Томми, – сказала я очень сурово. – Вся твоя рубашка в грязи.

– Ну и что? – пробурчал он. Но одновременно опустил глаза, увидел коричневые пятна и едва удержался от вопля. Потом на его лице возникло удивление оттого, что я знаю, как он дорожит тенниской.

– Ничего страшного, – сказала я, пока молчание еще не стало для него унизительным. – Отстирается. Если не можешь сам, отдай мисс Джоди.

Но он продолжал исследовать тенниску, потом ворчливо сказал:

– Тебе-то какое дело?

Об этих словах он, кажется, тут же пожалел, и его взгляд сделался робким, сконфуженным – можно подумать, он ждал от меня каких-то успокоительных слов. Но я уже была сыта им по горло, тем более что на нас смотрели девчонки – и еще неизвестно сколько любопытных глаз из окон главного корпуса. Так что я пожала плечами, повернулась и пошла к подругам.

Рут, когда мы уходили, обняла меня за плечи.

– По крайней мере, ты заставила его заткнуться, – сказала она. – Ну как ты, ничего? Зверюга бешеный.

Глава 2

Это все давние дела, так что в чем-то я могу и напутать; но мне помнится, что эпизод с Томми в тот день был для меня частью фазы, которую я тогда проходила, – меня все время подмывало ставить себе трудные задачи, – и я успела более или менее забыть об этом случае, когда через несколько дней Томми ко мне обратился.

Источник: https://www.litres.ru/kadzuo-isiguro/ne-otpuskay-menya/chitat-onlayn/

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector