Краткое содержание искандер запретный плод точный пересказ сюжета за 5 минут

Читать

Краткое содержание Искандер Запретный плод точный пересказ сюжета за 5 минут

Фазиль ИСКАНДЕР

ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД

Рассказ

По восточному обычаю, в нашем доме никогда не ели свинину. Не ели взрослые и детям строго-настрого запрещали. Хотя другая заповедь Магомета – относительно алкогольных напитков – нарушалась, как я теперь понимаю, безудержно, по отношению к свинине не допускалось никакого либерализма.

Запрет порождал пламенную мечту и ледяную гордость. Я мечтал попробовать свинину. Запах жареной свинины доводил почти до обморока.

Я долго простаивал у витрин магазинов и смотрел на потные колбасы со сморщенными и крапчатыми надрезами. Я представлял, как сдираю с них шкуру и вонзаю зубы в сочную пружинистую мякость.

Я до того ясно представлял себе вкус колбасы, что, когда попробовал её позже, даже удивился, насколько точно я угадал его фантазией.

Конечно, бывала возможность попробовать свинину ещё в детском саду или в гостях, но я никогда не нарушал принятого порядка.

Помню, в детском саду, когда нам подавали плов со свининой, я вылавливал куски мяса и отдавал их своим товарищам. Муки жажды побеждались сладостью самоотречения. Я как бы чувствовал идейное превосходство над своими товарищами. Приятно было нести в себе некоторую загадку, как будто ты знаешь что-то такое недоступное окружающим. И тем сильней я продолжал мечтать о греховном соблазне.

В нашем дворе жила медсестра. Звали её тётя Соня. Почему-то все мы тогда считали, что она доктор. Вообще, взрослея, замечаешь, как вокруг тебя дяди и тёти постепенно понижаются в должностях.

Тётя Соня была пожилой женщиной, с коротко остриженными волосами, с лицом, застывшим в давней скорби. Говорила она всегда тихим голосом. Казалось, она давно поняла, что в жизни нет ничего такого, из-за чего стоило бы громко разговаривать.

Во время обычных в нашем дворе коммунальных баталий с соседями она свой голос почти не повышала, что создавало дополнительные трудности для противников, так как часто, недослышав её последние слова, они теряли путеводную нить скандала и сбивались с темпа.

Наши семьи были в хороших отношениях. Мама говорила, что тётя Соня спасла меня от смерти. Когда я заболел какой-то тяжёлой болезнью, она с мамой дежурила возле меня целый месяц. Я почему-то не испытывал никакой благодарности за спасённую жизнь, но из почтительности, когда они об этом заговаривали, как бы радовался тому, что жив.

По вечерам она часто сидела у нас дома и рассказывала историю своей жизни, главным образом о первом своём муже, убитом в гражданскую войну.

Рассказ этот я слышал много раз и всё-таки замирал от ужаса в том месте, где она говорила, как среди трупов убитых ищет и находит тело своего любимого.

Здесь она обычно начинала плакать, и вместе с нею плакали моя мама и старшая сестра. Они принимались её успокаивать, усаживали пить чай или подавали воды.

Меня всегда поражало, как быстро после этого женщины успокаивались и могли весело и как-то даже освежённо болтать о всяких пустяках.

Потом она уходила, потому что должен был вернуться с работы муж. Звали его дядя Шура.

Мне очень нравился дядя Шура. Нравилась чёрная кудлатая голова с чубом, свисающим на лоб, опрятно закатанные рукава на крепких руках, даже сутулость его. Это была не конторская, а ладная, доброкачественная сутулость, какая бывает у хороших старых рабочих, хотя он не был ни старым, ни рабочим.

Вечерами, приходя с работы, он вечно что-нибудь чинил: настольные лампы, электрические утюги, радиоприёмники и даже часы. Все эти вещи приносились соседями и чинились, разумеется, бесплатно.

Тётя Соня сидела по другую сторону стола, курила и подтрунивала над ним в том смысле, что он берётся не за своё дело, ничего не получится и тому подобное.

“А посмотрим, как это не получится”, – говаривал дядя Шура сквозь зубы, потому что у него во рту была папироса.

Он легко и уверенно повёртывал в руках очередную починку, на ходу сдувая с неё пыль, и вдруг заглядывал на неё с какого-то совсем неожиданного бока.

“А вот так вот и не получится, осрамишься”, – отвечала тётя Соня и, пуская изо рта надменную струю дыма, угрюмо запахивалась в халат.

В конце концов ему удавалось завести часы, в приёмнике возникали трески, обрывки музыки, а он подмигивал мне и говорил: “Ну что? Получилось у нас или нет?”

Я всегда радовался за него и улыбкой давал знать, что я тут ни при чём, но ценю то, что он берёт меня в свою компанию.

“Ладно, ладно, расхвастался, – говорила тётя Соня. – Убирай со стола, будем чай пить”.

Всё же в голосе её я улавливал тайную, глубоко скрытую гордость, и мне приятно было за дядю Шуру, и я думал, что он, наверное, не хуже того героя гражданской войны, которого никак не может забыть тётя Соня.

Однажды, когда я, как обычно, сидел у них, зачем-то пришла сестра и они оставили её пить чай. Тётя Соня накрыла на стол, нарезала ломтями нежно-розовое сало, поставила горчицу и разлила чай.

Они и до этого часто ели сало, предлагали и мне, но я неизменно и твёрдо отказывался, что всегда почему-то веселило дядю Шуру. Предлагали и на этот раз, не особенно, правда, настаивая. Дядя Шура положил на хлеб несколько ломтей сала и подал сестре.

Слегка поломавшись, она взяла у него этот позорный бутерброд и стала есть. Струя чая, который я начал пить, от возмущения затвердела у меня в глотке, и я с трудом её проглотил.

– Вот видишь, – сказал дядя Шура. – Эх ты, монах!

Я чувствовал, с каким удовольствием она ест.

Это было видно и по тому, как она ловко и опрятно слизывала с губ крошки хлеба, осквернённого гяурским лакомством, и по тому, как она глотала каждый кусок, глуповато замирая и медля, как бы прислушиваясь к действию, которое он производит во рту и в горле.

Неровно нарезанные ломти сала были тоньше с того края, где она откусывала, – вернейший признак того, что она получала удовольствие, потому что все нормальные дети, когда едят, оставляют напоследок лучший кусок.

Одним словом, всё было ясно.

Теперь она подбиралась к краю бутерброда с самым толстым куском сала, планомерно усиливая блаженство. При этом она с чисто женским коварством рассказывала про то, как мой брат выскочил в окно, когда учительница пришла домой жаловаться на его поведение.

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=49627&p=1

Запретный плод

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Фазиль ИСКАНДЕР

ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД

Рассказ

По восточному обычаю, в нашем доме никогда не ели свинину. Не ели взрослые и детям строго-настрого запрещали. Хотя другая заповедь Магомета – относительно алкогольных напитков – нарушалась, как я теперь понимаю, безудержно, по отношению к свинине не допускалось никакого либерализма.

Запрет порождал пламенную мечту и ледяную гордость. Я мечтал попробовать свинину. Запах жареной свинины доводил почти до обморока.

Я долго простаивал у витрин магазинов и смотрел на потные колбасы со сморщенными и крапчатыми надрезами. Я представлял, как сдираю с них шкуру и вонзаю зубы в сочную пружинистую мякость.

Я до того ясно представлял себе вкус колбасы, что, когда попробовал её позже, даже удивился, насколько точно я угадал его фантазией.

Конечно, бывала возможность попробовать свинину ещё в детском саду или в гостях, но я никогда не нарушал принятого порядка.

Помню, в детском саду, когда нам подавали плов со свининой, я вылавливал куски мяса и отдавал их своим товарищам. Муки жажды побеждались сладостью самоотречения. Я как бы чувствовал идейное превосходство над своими товарищами. Приятно было нести в себе некоторую загадку, как будто ты знаешь что-то такое недоступное окружающим. И тем сильней я продолжал мечтать о греховном соблазне.

В нашем дворе жила медсестра. Звали её тётя Соня. Почему-то все мы тогда считали, что она доктор. Вообще, взрослея, замечаешь, как вокруг тебя дяди и тёти постепенно понижаются в должностях.

Тётя Соня была пожилой женщиной, с коротко остриженными волосами, с лицом, застывшим в давней скорби. Говорила она всегда тихим голосом. Казалось, она давно поняла, что в жизни нет ничего такого, из-за чего стоило бы громко разговаривать.

Во время обычных в нашем дворе коммунальных баталий с соседями она свой голос почти не повышала, что создавало дополнительные трудности для противников, так как часто, недослышав её последние слова, они теряли путеводную нить скандала и сбивались с темпа.

Наши семьи были в хороших отношениях. Мама говорила, что тётя Соня спасла меня от смерти. Когда я заболел какой-то тяжёлой болезнью, она с мамой дежурила возле меня целый месяц. Я почему-то не испытывал никакой благодарности за спасённую жизнь, но из почтительности, когда они об этом заговаривали, как бы радовался тому, что жив.

По вечерам она часто сидела у нас дома и рассказывала историю своей жизни, главным образом о первом своём муже, убитом в гражданскую войну.

Рассказ этот я слышал много раз и всё-таки замирал от ужаса в том месте, где она говорила, как среди трупов убитых ищет и находит тело своего любимого.

Здесь она обычно начинала плакать, и вместе с нею плакали моя мама и старшая сестра. Они принимались её успокаивать, усаживали пить чай или подавали воды.

Читайте также:  Краткое содержание главы наталья савишна из повести детство толстого точный пересказ сюжета за 5 минут

Меня всегда поражало, как быстро после этого женщины успокаивались и могли весело и как-то даже освежённо болтать о всяких пустяках.

Потом она уходила, потому что должен был вернуться с работы муж. Звали его дядя Шура.

Мне очень нравился дядя Шура. Нравилась чёрная кудлатая голова с чубом, свисающим на лоб, опрятно закатанные рукава на крепких руках, даже сутулость его. Это была не конторская, а ладная, доброкачественная сутулость, какая бывает у хороших старых рабочих, хотя он не был ни старым, ни рабочим.

Вечерами, приходя с работы, он вечно что-нибудь чинил: настольные лампы, электрические утюги, радиоприёмники и даже часы. Все эти вещи приносились соседями и чинились, разумеется, бесплатно.

Тётя Соня сидела по другую сторону стола, курила и подтрунивала над ним в том смысле, что он берётся не за своё дело, ничего не получится и тому подобное.

“А посмотрим, как это не получится”, – говаривал дядя Шура сквозь зубы, потому что у него во рту была папироса.

Он легко и уверенно повёртывал в руках очередную починку, на ходу сдувая с неё пыль, и вдруг заглядывал на неё с какого-то совсем неожиданного бока.

“А вот так вот и не получится, осрамишься”, – отвечала тётя Соня и, пуская изо рта надменную струю дыма, угрюмо запахивалась в халат.

В конце концов ему удавалось завести часы, в приёмнике возникали трески, обрывки музыки, а он подмигивал мне и говорил: “Ну что? Получилось у нас или нет?”

Я всегда радовался за него и улыбкой давал знать, что я тут ни при чём, но ценю то, что он берёт меня в свою компанию.

“Ладно, ладно, расхвастался, – говорила тётя Соня. – Убирай со стола, будем чай пить”.

Всё же в голосе её я улавливал тайную, глубоко скрытую гордость, и мне приятно было за дядю Шуру, и я думал, что он, наверное, не хуже того героя гражданской войны, которого никак не может забыть тётя Соня.

Однажды, когда я, как обычно, сидел у них, зачем-то пришла сестра и они оставили её пить чай. Тётя Соня накрыла на стол, нарезала ломтями нежно-розовое сало, поставила горчицу и разлила чай.

Они и до этого часто ели сало, предлагали и мне, но я неизменно и твёрдо отказывался, что всегда почему-то веселило дядю Шуру. Предлагали и на этот раз, не особенно, правда, настаивая. Дядя Шура положил на хлеб несколько ломтей сала и подал сестре.

Слегка поломавшись, она взяла у него этот позорный бутерброд и стала есть. Струя чая, который я начал пить, от возмущения затвердела у меня в глотке, и я с трудом её проглотил.

– Вот видишь, – сказал дядя Шура. – Эх ты, монах!

Я чувствовал, с каким удовольствием она ест.

Это было видно и по тому, как она ловко и опрятно слизывала с губ крошки хлеба, осквернённого гяурским лакомством, и по тому, как она глотала каждый кусок, глуповато замирая и медля, как бы прислушиваясь к действию, которое он производит во рту и в горле.

Неровно нарезанные ломти сала были тоньше с того края, где она откусывала, – вернейший признак того, что она получала удовольствие, потому что все нормальные дети, когда едят, оставляют напоследок лучший кусок.

Одним словом, всё было ясно.

Теперь она подбиралась к краю бутерброда с самым толстым куском сала, планомерно усиливая блаженство. При этом она с чисто женским коварством рассказывала про то, как мой брат выскочил в окно, когда учительница пришла домой жаловаться на его поведение.

Рассказ её имел двоякую цель: во-первых, отвлечь внимание от того, что сама она сейчас делала, и, во-вторых, тончайшим образом польстить мне, так как всем было известно, что на меня жаловаться учительница не приходила и тем более у меня не было причин бегать от неё в окно.

Рассказывая, сестра поглядывала на меня, стараясь угадать, продолжаю ли я следить за ней или, увлечённый её рассказом, забыл про то, что она сейчас делает.

Но взгляд мой совершенно ясно говорил, что я продолжаю бдительно следить за ней. В ответ она вытаращила глаза, словно удивляясь, что я могу столько времени обращать внимание на такие пустяки.

Я усмехался, смутно намекая на предстоящую кару.

В какое-то мгновение мне показалось, что возмездие наступило: сестра поперхнулась. Она начала осторожно откашливаться. Я заинтересованно следил, что будет дальше.

Дядя Шура похлопал её по спине, она покраснела и перестала откашливаться, показывая, что средство помогло, а неловкость её была не такой уж значительной.

Но я чувствовал, что кусок, который застрял у неё в горле, всё ещё на месте…

Делая вид, что порядок восстановлен, она снова откусила бутерброд.

“Жуй, жуй, – думал я, – посмотрим, как ты его проглотишь”.

Но видимо, боги решили перенести возмездие на другое время. Сестра благополучно проглотила этот кусок, по-видимому, она даже затолкнула им тот, предыдущий, потому что облегчённо вздохнула и даже повеселела. Теперь она особенно вдумчиво жевала и после каждого куска так долго облизывала губы, что отчасти просто показывала мне язык.

Наконец она дошла до края бутерброда, с самым толстым куском сала. Прежде чем отправить его в рот, она откусила не прикрытый салом краешек хлеба. Таким образом она усиливала впечатление последнего куска.

И вот она его проглотила, облизнув губы, словно вспоминая удовольствие, которое она получила, и показывая, что никаких следов грехопадения не осталось.

Всё это длилось не так долго, как я рассказываю, и внешне было почти незаметно. Во всяком случае, дядя Шура и тётя Соня, по-моему, ничего не заметили.

Покончив с бутербродом, сестра приступила к чаю, продолжая делать вид, что ничего особенного не случилось. Как только она взялась за чай, я допил свой, чтобы ничего общего между нами не было.

Я отказался и от печенья, чтобы страдать до конца и вообще в её присутствии не испытывать никаких радостей. К тому же я был слегка обижен на дядю Шуру, потому что мне он предлагал угощение не так настойчиво, как сестре. Я бы, конечно, не взял, но для неё это был бы хороший урок принципиальности.

Словом, настроение было испорчено, и я, как только выпил чай, ушёл домой. Меня просили остаться, но я был непреклонен.

– Мне надо уроки делать, – сказал я с видом праведника, давая другим полную свободу заниматься непристойностями.

Особенно просила сестра. Она была уверена, что дома я первым делом наябедничаю, к тому же она боялась одна ночью переходить двор.

Придя домой, я быстро разделся и лёг. Я был погружён в завистливое и сладостное созерцание отступничества сестры. Странные видения проносились у меня в голове.

Вот я красный партизан, попавший в плен к белым, и они заставляют меня есть свинину. Пытают, а я не ем. Офицеры удивляются на меня, качают головами: что за мальчик? Я сам себе удивляюсь, но не ем, и всё.

Убивать убивайте, а съесть не заставите.

Но вот скрипнула дверь, в комнату вошла сестра и сразу же спросила обо мне.

– Лёг спать, – сказала мама, – что-то он скучный пришёл. Ничего не случилось?

– Ничего, – ответила она и подошла к моей постели.

Я боялся, что она сейчас начнёт уговаривать меня и всё такое прочее. О прощении не могло быть и речи, но мне не хотелось мельчить состояние, в котором я находился. Поэтому я сделал вид, что сплю.

Она постояла немного, а потом тихонько погладила меня по голове. Но я повернулся на другой бок, показывая, что и во сне узнаю предательскую руку. Она ещё немного постояла и отошла.

Мне показалось, что она чувствует раскаяние и теперь не знает, как искупить свою вину.

Я слегка пожалел её, но, видно, напрасно. Через минуту она что-то полушёпотом рассказывала маме, и они то и дело смеялись, стараясь при этом не шуметь, якобы заботясь обо мне.

Постепенно они успокоились и стали укладываться.

Было ясно, что она довольна этим вечером. И сало поела, и я ничего не сказал, да ещё и маму развеселила. “Ну ничего, – думал я, – придёт и наше время”.

На следующий день мы всей семьёй сидели за столом и ждали отца к обеду. Он опоздал и даже рассердился на маму за то, что дожидалась его. В последнее время у него что-то не ладилось на работе, и он часто бывал хмурым и рассеянным.

До этого я готовился за обедом рассказать о проступке сестры, но теперь понял, что говорить не время. Всё же я поглядывал иногда на сестру и делал вид, что собираюсь рассказать.

Читайте также:  Краткое содержание волков тайна заброшенного замка точный пересказ сюжета за 5 минут

Я даже раскрывал рот, но потом говорил что-нибудь другое. Как только я раскрывал рот, она опускала глаза и наклоняла голову, готовясь принять удар.

Я чувствовал, что держать её на грани разоблачения даже приятней, чем разоблачать.

Она то бледнела, то вспыхивала. Порой надменно встряхивала головой, но тут же умоляющими глазами просила прощения за этот бунтарский жест. Она плохо ела и, почти не притронувшись, отодвинула от себя тарелку с супом. Мама стала уговаривать её, чтобы она доела свой суп.

– Ну конечно, – сказал я, – она вчера так наелась у дяди Шуры…

– А что ты ела? – спросил брат, как всегда ничего не понимая.

Мать тревожно посмотрела на меня и незаметно для отца покачала головой. Сестра молча придвинула тарелку и стала доедать свой суп. Я вошёл во вкус. Я переложил ей из своей тарелки варёную луковицу. Варёный лук это кошмар детства, мы все его ненавидели. Мать строго и вопросительно посмотрела на меня.

– Она любит лук, – сказал я. – Правда ты любишь лук? – ласково спросил я у сестры.

Она ничего не ответила, только ещё ниже наклонилась над своей тарелкой.

– Если ты любишь, возьми и мой, – сказал брат и, поймав ложкой лук из своего супа, стал перекладывать в её тарелку. Но тут отец так посмотрел на него, что ложка остановилась в воздухе и трусливо повернула обратно.

Между первым и вторым я придумал себе новое развлечение. Я обложил кусок хлеба пятачками огурца из салата и стал есть, деликатно покусывая свой зелёный бутерброд, временами как бы замирая от удовольствия.

Я считал, что очень остроумно восстановил картину позорного падения сестры. Она поглядывала на меня с недоумением, словно не узнавая этой картины и не признавая, что она была такой уж позорной.

Дальше этого её протест не подымался.

Одним словом, обед прошёл великолепно. Добродетель шантажировала, а порок опускал голову.

После обеда пили чай. Отец заметно повеселел, а вместе с ним повеселели и все мы. Особенно радовалась сестра. Щёки у неё разрумянились, глаза так и полыхали. Она стала рассказывать какую-то школьную историю, то и дело призывая меня в свидетели, как будто между нами ничего не произошло.

Меня слегка коробило от такой фамильярности. Мне казалось, что человек с её прошлым мог бы вести себя поскромней, не выскакивать вперёд, а подождать, пока ту же историю расскажут более достойные люди. Я уже хотел было произвести небольшую экзекуцию, но тут отец развернул газету и достал пачку новеньких тетрадей.

Надо сказать, что в те довоенные годы тетради было так же трудно достать, как мануфактуру и некоторые продукты. А это были лучшие глянцевые тетради с чёткими красными полями, с тяжёлыми прохладными листиками, голубоватыми, как молоко.

Их было всего девять штук, и отец раздал их нам поровну, каждому по три тетради. Я почувствовал, что настроение у меня начинает портиться. Такая уравниловка показалась мне величайшей несправедливостью.

Дело в том, что я хорошо учился, иногда бывал даже отличником. Среди родственников и знакомых меня выдавали даже за круглого отличника, может быть, для того, чтобы уравновесить впечатление от нездоровой славы брата.

В школе он считался одним из самых буйных лоботрясов. Способность оценивать свои поступки, как сказал его учитель, у него резко отставала от темперамента. Я представлял его темперамент в виде маленького хулиганистого чёртика, который всё время бежит впереди, а брат никак не может его догнать.

Может быть, чтобы догнать его, он с четвёртого класса мечтал стать шофёром. Каждый клочок бумаги он заполнял где-то вычитанным заявлением:

“Директору транспортной конторы.

Прошу принять меня на работу во вверенную Вам организацию, так как я являюсь шофёром третьего класса”.

Впоследствии ему удалось осуществить эту пламенную мечту. Вверенная организация дала ему машину. Но оказалось, чтобы догнать свой темперамент, ему приходится мчаться с недозволенной скоростью, и в конце концов ему пришлось менять свою профессию.

И вот меня, почти отличника, приравняли к брату, который, начиная с последней страницы, будет заполнять эти прекрасные тетради своими дурацкими заявлениями.

Или к сестре, которая вчера уплетала сало, а сегодня получает ничем не заслуженный подарок. Я отодвинул от себя тетради и сидел насупившись, чувствуя, как тяжёлые, а главное – унизительные слёзы обиды перехватывают горло. Отец утешал, уговаривал, обещал повезти рыбачить на горную реку. Ничто не помогало. Чем сильнее меня утешали, тем сильнее я чувствовал, что несправедливо обойдён.

– А у меня две промокашки! – неожиданно закричала сестра, раскрывая одну из своих тетрадей.

Это было последней соломинкой. Может быть, не окажись у неё этой лишней промокашки, не случилось бы того, что случилось.

Я встал и дрожащим голосом сказал, обращаясь к отцу:

– Она вчера ела сало…

В комнате установилась неприличная тишина. Я со страхом ощутил, что сделал что-то не так. То ли неясно выразился, то ли слишком близко оказались великие предначертания Магомета и маленькое желание овладеть чужими тетрадями.

Отец глядел на меня тяжёлым взглядом из-под припухлых век. Глаза его медленно наливались яростью. Я понял, что взгляд этот ничего хорошего мне не обещает. Я ещё сделал последнюю жалкую попытку исправить положение и направить его ярость в нужную сторону.

– Она вчера ела сало у дяди Шуры, – пояснил я в отчаянии, чувствуя, что всё проваливается.

В следующее мгновение отец схватил меня за уши, тряхнул мою голову и, словно убедившись, что она не отваливается, приподнял меня и бросил на пол. Я успел ощутить просверкнувшую боль и услышал хруст вытягивающихся ушей.

– Сукин сын! – крикнул отец. – Ещё предателей мне в доме не хватало!

Схватив кожаную тужурку, он вышел из комнаты и так хлопнул дверью, что штукатурка посыпалась со стены. Помню, больше всего меня потрясли не боль и не слова, а то выражение брезгливой ненависти, с которой он схватил меня за уши. С таким выражением на лице обычно забивают змею.

Ошеломлённый случившимся, я долго лежал на полу. Мама пыталась меня поднять, а брат, придя в неистовое возбуждение, бегал вокруг меня и, показывая на мои уши, восторженно орал:

– Наш отличник!

Я очень любил отца, и он впервые меня наказал.

С тех пор прошло много лет. Я давно ем общедоступную свинину, хотя, кажется, не сделался от этого счастливей. Но урок не прошёл даром. Я на всю жизнь понял, что никакой высокий принцип не может оправдать подлости и предательства, да и всякое предательство – это волосатая гусеница маленькой зависти, какими бы принципами оно ни прикрывалось.

Назад к карточке книги “Запретный плод”

Источник: http://itexts.net/avtor-fazil-abdulovich-iskander/83366-zapretnyy-plod-fazil-iskander/read/page-1.html

Краткое содержание «Недоросль»

Комедия была написана Д. И. Фонвизиным в 1781 г. Основной проблемой произведения является осуждение традиционного воспитания дворян, в частности провинциальных, их глупости и злонравия.

Пьеса «Недоросль» написана в классицистическом стиле, что отразилось в «говорящих» фамилиях героев, четком делении на положительных и отрицательных персонажей, а также в единстве времени, места и действия: события происходят в течение 2 дней, в деревне Простаковых.

Название «Недоросль» связано с указом Петра I, который запрещал неученым дворянам служить и жениться, называя таких молодых людей «недорослями».

Для общего ознакомления с сюжетом произведения предлагаем краткое содержание «Недоросль».

Госпожа Простакова — жена Простакова. Активная, грубая, необразованная женщина, которая больше думает о собственной наживе, чем о людях вокруг и добродетели, старается все решать силой либо хитростью.

Простаков Митрофан — сын Простаковых, недоросль, молодой человек 16 лет, такой же глупый, как и родители, полностью безвольный, согласен на все, что скажет мать или другие (в конце сразу согласен уйти в армию).

Правдин — постоялец Простаковых, государственный чиновник, приехавший разобраться с непорядками в их именье, решить вопрос жестокости Простаковой по отношению к слугам. Высокоморальный человек, представитель «нового» образованного дворянства, олицетворяет в произведении «Недоросль» правду и слово закона.

Стародум — человек с высокими моральными принципами, который всего в жизни добился сам, не прибегая к обману или хитрости. Дядя и опекун Софьи.

Софья — честная, образованная, добрая девушка. После того как лишилась родителей, живет у Простаковых, влюблена в Милона.

Милон — жених Софьи, с которым они несколько лет не виделись. Офицер, отличался на службе храбростью и смелостью, имеет высокие понятия о человеческой добродетели, чести.

Скотинин — родной брат госпожи Простаковой. Глупый, необразованный мужчина, во всем ищущий наживы, легко лжет и льстит ради выгоды.

Простаков — муж Простаковой. Практически ничего не решает в доме, по сути тень и подкаблучник жены, необразованный, безвольный.

Еремеевна — няня Митрофана.

Кутейкин (семинарист, который сам бросил учиться на половине, так как не осилил науки, хитрый и жадный, учитель грамматики), Вральман (бывший конюх Стародума, простой, но умеющий мастерски обманывать – называл себя немцем-учителем светской жизни), Цыфиркин (отставной сержант, честный человек, учитель арифметики) — учителя Митрофана.

Читайте также:  Краткое содержание шмелёв богомолье точный пересказ сюжета за 5 минут

Тришка — портной, слуга Простакова.

Пьеса начинается с того, что госпожа Простакова ругает Тришку, что он сшил плохой кафтан для Митрофана, хотя тот предупреждал о своем неумении шить. Простаков соглашается с женой. Женщина решает наказать портного. Скотинин утверждает, что кафтан пошит хорошо и Тришку выгоняют.

Заходит разговор о Митрофане – наверно он заболел, так как плохо спал всю ночь. При обсуждении сын утверждает, что вовсе не ел, но на самом деле плотно поужинал всю ночь пил квас, а ночью ему виделось, что мать бьет отца. На это Простакова обнимает сына, говоря, что он единственное ее утешение и Митрофан убегает на голубятню.

Скотинин, Простакова и Простаков обсуждают, что хотят отдать за Скотинина сироту Софью. Единственный родственник девушки Стародум давно уехал в Сибирь и не напоминал о себе. Разговор обнажает корыстную, злую личность Скотинина, которому нравится не Софья, а много свиней в ее деревнях.

Софья приносит письмо от внезапно появившегося Стародума. Простаковы не верят, что он жив, пытаются заговорить девушку тем, что на самом деле это письмо от поклонника. Когда Софья предлагает им сами прочитать, оказывается, что все неграмотные.

Входит Правдин, которому и поручают прочитать письмо. Присутствующие узнают, что Стародум сделал Софью наследницей 10 тысяч рублей. Теперь не только Скотинин хочет свататься к девушке, но и Простакова начинает льстить девушке, желая выдать ее за Митрофана. Пока женщины удаляются, забегает слуга и сообщает мужчинам, что мимо проходившие солдаты остановились в их деревне.

Действие 2

Милон и Правдин оказываются старыми друзьями. Правдин рассказывает, что приехал в деревню, чтобы поставить на место «презлую фурию» Простакову. Милон делится тем, что едет в Москву, чтобы встретиться с возлюбленной, которую давно не видел, так как после смерти ее родителей ее взяли на попечение дальние родственники.

По воле случая мимо проходит Софья. Возлюбленные рады друг другу. Софья рассказывает Милону, что Простакова хочет отдать ее замуж за своего глупого 16-летнего сына.
Тут же они встречают Скотинина, который переживает, что может уехать домой без жены и денег. Правдин и Милон подначивают его поссориться с сестрой, говоря, что она играет им как мячиком. Скотинин выходит из себя.

Мимо проходят Митрофан с Еремеевной. Няня пытается заставить юношу учиться, но он не хочет. Скотинин ссорятся с Митрофаном по поводу предстоящей женитьбы, так как оба не против взять в жены Софью. Однако Еремеевна и Правдин не дают им подраться. Скотинин злой уходит.

Появляются супруги Простаковы. Простакова льстит Милону и извиняется, что вовремя не вышла его встретить. Нахваливает Софью и рассказывает, как уже все устроила для ее дяди. Девушка с Простаковым уходят смотреть комнату. Им на смену приходят Кутейкин и Цыфиркин. Учителя рассказывают Правдину о себе, как учились грамоте и как попали в дом Простаковых.

Действие 3

Правдин, увидев из окна карету Стародума, вышел его встретить первым. Чиновник рассказывает о бесчинствах Простаковых по отношению к Соне. Стародум говорит, что нельзя действовать по первому порыву, так как опыт показал ему, что горячность не всегда хорошо, рассказывает Правдину о своей жизни, как увидел, что люди бывают разные.

Тут подходит Софья. Стародум узнает племянницу, они рады встрече. Дядя рассказывает, что бросил все и уехал, потому что иначе заработать денег, не «променивая их на совесть» он не мог.
В это время Простакова и Скотинин успели подраться.

После того как их усмирил Милон, Простакова замечает Стародума и приказывает Еремеевне звать сына и мужа. Вся семья Простаковых и Скотинин с излишней радостью приветствуют Стародума, обнимают и всячески льстят. Митрофан повторяет за матерью, что Стародум его второй отец.

Это его очень удивляет дядю Софьи.

Стародум говорит, что забирает девушку в Москву отдать замуж. Софья, не зная, что дядя выбрал ей в мужья Милона, все же соглашается с его волей. Простакова и Скотинин пытаются его переубедить. Женщина рассказывает, что в их роду учеба была не в почете, но Митрофан якобы из-за книги не встает и усердно учится. Правдин прерывает женщину, говоря что гость устал с дороги и все расходятся.

Остаются Цыфиркин и Кутейкин, которые жалуются друг другу, что Митрофан не может три года обучиться арифметике и четыре грамоте. Они винят в том немца Вральмана, который мешает учению и оба не против побить горе-ученика, лишь бы тот начал что-то делать.

Входит Митрофан и Простакова. Женщина уговаривает сына поучиться хотя бы для вида. Цифиркин задает две задачи, однако в обеих случаях, до того как Митрофан посчитает, Простакова решает их, основываясь на своем личном опыте: «Нашел деньги, ни с кем не делись. Все себе возьми, Митрофанушка. Не учись этой дурацкой науке».

Только Кутейкин начинает обучать юношу грамоте, как появляется Вральман и говорит, что Митрофану не нужно учиться грамоте и вообще лучше водить дружбу со «своими», неграмотными, в чем его поддерживает Простакова.

Вральман оговаривается, что видел свет, сидя на извозчичьих козлах, но вовремя спохватывается и женщина не замечает, что он ей врет.

Простакова и Митрофан уходят. Учителя ссорятся. Цыфиркин и Кутейкин хотят побить Вральмана, но он убегает.

Действие 4

Стародум и Софья беседуют о добродетели, о том как люди сходят с праведной дороги. Дядя объясняет племяннице, что знатность и богатство должны исчисляться не по делам для собственной выгоды, а по делам для отечества и других людей.

Мужчина объясняет, что должность должна соответствовать делам, а не одному названию.

Говорит и о семейной жизни, что муж и жена должны понимать друг друга, поддерживать, что не важно происхождение супругов, если они любят друг друга но любовь эта должна быть дружеской.

Тут Стародуму приносят письмо из которого он узнает, что молодой человек, за которого он собирался выдать Софью – это Милон. Стародум, беседуя с Милоном, узнает, что он – человек с высокими понятиями о долге и чести. Дядя благословляет племянницу и юношу.

Скотинин отрывает их от беседы, пытаясь показать себя в выгодном свете, но только смешит своей нелепостью. Приходят Правдин, Простакова и Митрофан. Женщина снова хвалит грамотность своего сына. Правдин решает проверить. Митрофан не дает ни одного верного ответа, при этом мать всячески пытается оправдать его глупость.

Простакова и Скотинин продолжают расспрашивать Стародума, кого он выберет для своей племянницы, на что получают ответ, что у нее уже есть жених и они завтра с утра уезжают. Скотинин и Митрофан с Простаковой отдельно планируют перехватить девушку на выезде.

Действие 5

Правдин и Стародум обсуждают то, что скоро все узнают, что без правды и благонравия нельзя достичь чего-то стоящего, что залог благосостояния государства – достойные, честные образованные, воспитанные люди.

Они прерываются, услышав шум. Как оказывается, Еремеевна хотела по приказу Простаковой увезти силой Софью, но Милон ей помешал. Правдин говорит, что это незаконное действие. Он указывает, что дядя и жених девушки могут обвинить Простаковых в злодеянии и требовать немедленного наказания. Женщина пытается выпросить прощение у Софьи, та ее прощает.

Простакова, только ее освобождают от вины, собирается наказать слуг, которые не дали злодеянию совершиться и упустили девушку. Однако Правдин ее останавливает – зачитывает пришедшую от правительства бумагу, что с этого момент дом и деревни Простаковых переходят под его опеку. Простакова возмущается и просит хотя бы три дня, но Правдин отказывает.

Тогда женщина вспоминает о долгах учителям и Правдин соглашается сам рассчитаться с ними.

Приходят Вральман, Кутейкин и Цыфиркин. Обнаруживается обман Вральмана – что он на самом деле отставной конюх Стародума, а не немецкий учитель и знаток высшего света. Вральман соглашается снова пойти на службу к Стародуму.

Цыфиркин не хочет брать лишних денег у Простаковой, так как за все время не смог ничему обучить Митрофана. Правдин, Стародум и Милон награждают Цыфиркина за честность.

Кутейкин же не против даже за безрезультатную науку получить деньги, но остается ни с чем.

Стародум, Милон и Софья собираются уезжать. Митрофан говорит, чтобы мать отвязалась от него, отец упрекает его в этом. Правдин предлагает юноше пойти служить и тот соглашается. Простакова в отчаянье, так как потеряла все. Стародум подытоживает произошедшее: «Вот злонравия достойные плоды!».

Комедия «Недоросль» Фонвизина – знаковое произведение 18 века, обнажившее острые вопросы того времени.

В пьесе противопоставляются образованность, воспитанность, высокие моральные принципы с глупостью, невежеством, злостью и своенравием.

Тонкий юмор писателя, его понимание глобальных человеческих проблем позволяет и сегодня зачитываться классической комедией. Советуем не только прочитать пересказ «Недоросля» по действиям, но и оценить произведение полностью.

После прочтения краткого содержания вы можете проверить свои знания, пройдя этот тест.

Для более полного понимания краткого содержания рекомендуем ознакомиться с характеристиками главных героев:Будь в числе первых на доске почета

Источник: https://obrazovaka.ru/books/fonvizin/nedorosl

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector