Краткое содержание окаянные дни бунина точный пересказ сюжета за 5 минут

Краткое содержание книги «Окаянные дни» для читательского дневника (И. Бунин) | Литерагуру

Краткое содержание Окаянные дни Бунина точный пересказ сюжета за 5 минут

«Окаянные дни» — тяжелая книга, настроение которой носит самые траурные цвета. Однако зачастую именно ее сюжет помогает в составлении надежной аргументации для эссе. Поэтому команда «Литерагуру» публикует краткий пересказ произведения, где в сокращении описаны основные события, изложенные автором.

(342 слова) Книга написана в форме дневниковых записей. Автор пишет свои наблюдения и впечатления о событиях в Москве с 1 января (строго стиля) 1918 г. по январь 1920 г. Писатель был не в восторге от настоящего и ожидал нечто еще более ужасное в будущем.

С иронией пишет Бунин о введении нового стиля. Рассказывает о волнениях по поводу наступления немцев, к которому некоторые относились положительно. Описывает события и разговоры, которые он наблюдал на улицах Москвы.

В газетах пишут о попытках борьбы с преступностью, о гибели России и Революции и о подписанном мирном договоре России и Германии, который, поговаривают, подписала только первая сторона.

Народ обвиняет во всем буржуев и социалистов.

Из Севастополя в Москву бежит критик Дерман, который рассказывает о творящихся бесчинствах. Вспоминает и старика, которого сожгли в паровозной топке.

Повсюду расклеены афиши о Троцком и Ленине, где их уличают в связи с немцами. Говорят, что немцы «порядочно» им заплатили, чтобы они сдали страну.

Сам Бунин называет Ленина жуликом и с горечью замечает, что у него есть большое влияние на рабочий класс.

Волонтеры боятся того, что выпущенные заключенные вновь займутся преступностью. Они с грустью вспоминают о царе и сетуют на отсутствие указов, которые бы не допускали их разбоя.

Одесса 12 апреля (старого стиля) 1919г. Здесь ужасно. Порты грязные, и в них никого нет. Учреждения не работают. Писатель дает описание современного ему революционера, которое вызывает отвращение, он грязен, гадок и мерзок.

Одесса становиться «красной». Улицы города заполняют оборванные и опустившиеся люди. Они с ненавистью отзываются о прошлом, держатся агрессивно по отношению к другим, матерятся, плюются и орут.

В газетах стали омерзительно писать, отмечает писатель. Власть приняла решение «уплотнять» жилые квартиры. В один вечер доходят и до писателя. Вид их ужасен, они похожи на босяков. Бунину это не нравится.

Проходят массовые расстрелы. «Защитникам Петербурга» отправляются поездами подарки, хотя Одесса сама живет впроголодь.

В заключении автор говорит о том, что его записки обрываются, а остальное закопано в землю, но писатель не запомнил места, чтобы забрать это перед бегством из Одессы, в конце января 1920 года.

Источник: https://literaguru.ru/kratkoe-soderzhanie-knigi-okayannye-dni-dlya-chitatelskogo-dnevnika-i-bunin/

Краткое содержание Окаянные дни Бунин

В 1918-1920 годы Бунин записывал в форме дневниковых заметок свои непосредственные наблюдения и впечатления от событий в России того времени. Вот несколько фрагментов:

Москва, 1918 г

1 января (старого стиля). Кончился этот проклятый год. Но что дальше? Может, нечто еще более ужасное. Даже наверное так…

5 февраля. С первого февраля приказали быть новому стилю. Так что по-ихнему уже восемнадцатое…

6 февраля. В газетах – о начавшемся наступлении на нас немцев. Все говорят:

“Ах, если бы!”. На Петровке монахи колют лед. Прохожие торжествуют, злорадствуют: “Ага! Выгнали! Теперь, брат, заставят!”

Далее даты опускаем. В вагон трамвая вошел молодой офицер и, покраснев, сказал, что он “не может, к сожалению, заплатить за билет”. Приехал Дерман, критик, – бежал из Симферополя. Там, говорит, “неописуемый ужас”, солдаты и рабочие “ходят прямо по колено в крови”. Какого-то старика-полковника живьем зажарили в паровозной топке.

“Еще не настало время разбираться в русской революции беспристрастно, объективно…” Это слышишь теперь поминутно. Но настоящей беспристрастности все равно никогда не будет, А главное: наша “пристрастность” будет ведь очень и очень дорога для будущего историка.

Разве важна “страсть” только “революционного народа”? А мы-то что ж, не люди, что ли? В трамвае

ад, тучи солдат с мешками – бегут из Москвы, боясь, что их пошлют защищать Петербург от немцев. Встретил на Поварской мальчишку-солдата, оборванного, тощего, паскудного и вдребезги пьяного.

Ткнул мне мордой в грудь и, отшатнувшись назад, плюнул на меня и сказал: “Деспот, сукин сын!” На стенах домов кем-то расклеены афиши, уличающие Троцкого и Ленина в связи с немцами, в том, что они немцами подкуплены.

Спрашиваю Клестова: “Ну, а сколько же именно эти мерзавцы получили?” “Не беспокойтесь, – ответил он с мутной усмешкой, – порядочно…” Разговор с полотерами:

– Ну, что же скажете, господа, хорошенького?

– Да что скажешь. Все плохо.

– А что, по-вашему, дальше будет?

– А Бог знает, – сказал курчавый. – Мы народ темный… Что мы знаем? То и будет: напустили из тюрем преступников, вот они нами и управляют, а их надо не выпускать, а давно надо было из поганого ружья расстрелять.

Царя ссадили, а при нем подобного не было. А теперь этих большевиков не сопрешь. Народ ослаб… Их и всего-то сто тысяч наберется, а нас сколько миллионов, и ничего не можем.

Теперь бы казенку открыть, дали бы нам свободу, мы бы их с квартир всех по клокам растащили”.

Разговор, случайно подслушанный по телефону:

– У меня пятнадцать офицеров и адъютант Каледина. Что делать?

– Немедленно расстрелять.

Опять какая-то манифестация, знамена, плакаты, музыка – и кто в лес, кто по дрова, в сотни глоток: “Вставай, подымайся, рабочай народ!”. Голоса утробные, первобытные. Лица у женщин чувашские, мордовские, у мужчин, все как на подбор, преступные, иные прямо сахалинские. Римляне ставили на лица своих каторжников клейма: “Сауе гигет”.

На эти лица ничего не надо ставить, и без всякого клейма все видно. Читали статейку Ленина. Ничтожная и жульническая – то интернационал, то “русский национальный подъем”. “Съезд Советов”. Речь Ленина. О, какое это животное! Читал о стоящих на дне моря трупах, – убитые, утопленные офицеры. А тут “Музыкальная табакерка”.

Вся Лубянская площадь блестит на солнце. Жидкая грязь брызжет из-под колес. И Азия, Азия – солдаты, мальчишки, торг пряниками, халвой, маковыми плитками, папиросами… У солдат и рабочих, то и дело грохочущих на грузовиках, морды торжествующие. В кухне у П.

солдат, толстомордый… Говорит, что, конечно, социализм сейчас невозможен, но что буржуев все-таки надо перерезать.

Одесса. 1919 г

12 апреля (старого стиля). Уже почти три недели с дня нашей погибели. Мертвый, пустой порт, мертвый, загаженный город-Письмо из Москвы… от 10 августа пришло только сегодня. Впрочем, почта русская кончилась уже давно, еще летом 17 года: с тех самых пор, как у нас впервые, на европейский лад, появился “министр почт и телеграфов…”.

Тогда же появился впервые и “министр труда” – и тогда же вся Россия бросила работать. Да и сатана Каиновой злобы, кровожадности и самого дикого самоуправства дохнул на Россию именно в те дни, когда были провозглашены братство, равенство и свобода. Тогда сразу наступило исступление, острое умопомешательство.

Все орали друг на друга за малейшее противоречие: “Я тебя арестую, сукин сын!”.

Часто вспоминаю то негодование, с которым встречали мои будто бы сплошь черные изображения русского народа.

…И кто же? Те самые, что вскормлены, вспоены той самой литературой, которая сто лет позорила буквально все классы, то есть “попа”, “обывателя”, мещанина, чиновника, полицейского, помещика, зажиточного крестьянина – словом, вся и всех, за исключением какого-то “народа” – безлошадного, конечно, – и босяков.

Сейчас все дома темны, в темноте весь город, кроме тех мест, где эти разбойничьи притоны, – там пылают люстры, слышны балалайки, видны стены, увешанные черными знаменами, на которых белые черепа с надписями: “Смерть, смерть буржуям!”

Говорит, кричит, заикаясь, со слюной во рту, глаза сквозь криво висящее пенсне кажутся особенно яростными.

Галстучек высоко вылез сзади на грязный бумажный воротничок, жилет донельзя запакощенный, на плечах кургузого пиджачка – перхоть, сальные жидкие волосы всклокочены… И меня уверяют, что эта гадюка одержима будто бы “пламенной, беззаветной любовью к человеку”, “жаждой красоты, добра и справедливости”!

Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом – Чудь. Но и в том и в другом есть страшная переменчивость настроений, обликов, “шаткость”, как говорили в старину. Народ сам cказал про себя: “из нас, как из древа, – и дубина, и икона”, – в зависимости от обстоятельств, от того, кто это древо обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев.

“От победы к победе – новые успехи доблестной Красной Армии. Расстрел 26 черносотенцев в Одессе…”

Слыхал, что и у нас будет этот дикий грабеж, какой уже идет в Киеве, – “сбор” одежды и обуви… Но жутко и днем. Весь огромный город не живет, сидит по домам, выходит на улицу мало. Город чувствует себя завоеванным как будто каким-то особым народом, который кажется гораздо более страшным, чем, я думаю, казались нашим предкам печенеги.

А завоеватель шатается, торгует с лотков, плюет семечками, “кроет матом”.

По Дерибасовской или движется огромная толпа, сопровождающая для развлечения гроб какого-нибудь жулика, выдаваемого непременно за “павшего борца” (лежит в красном гробу…), или чернеют бушлаты играющих на гармонях, пляшущих и вскрикивающих матросов: “Эх, яблочко, куда котишься!”

Вообще, как только город становится “красным”, тотчас резко меняется толпа, наполняющая улицы. Совершается некий подбор лиц… На этих лицах прежде всего нет обыденности, простоты. Все они почти сплошь резко отталкивающие, пугающие злой тупостью, каким-то угрюмо-холуйским вызовом всему и всем.

Я видел Марсово Поле, на котором только что совершили, как некое традиционное жертвоприношение революции, комедию похорон будто бы павших за свободу героев. Что нужды, что это было, собственно, издевательство над мертвыми, что они были лишены честного христианского погребения, заколочены в гроба почему-то красные и противоестественно закопаны в самом центре города живых.

Из “Известий” (замечательный русский язык): “Крестьяне говорят, дайте нам коммуну, лишь бы избавьте нас от кадетов…”

Подпись под плакатом: “Не зарись, Деникин, на чужую землю!”

Кстати, об одесской чрезвычайке. Там теперь новая манера пристреливать – над клозетной чашкой.

“Предупреждение” в газетах: “В связи с полным истощением топлива, электричества скоро не будет”. Итак, в один месяц все обработали: ни фабрик, ни железных дорог, ни трамваев, ни воды, ни хлеба, ни одежды – ничего!

Читайте также:  Краткое содержание лесков несмертельный голован точный пересказ сюжета за 5 минут

Вчера поздно вечером, вместе с “комиссаром” нашего дома, явились измерять в длину, ширину и высоту все наши комнаты “на предмет уплотнения пролетариатом”.

Почему комиссар, почему трибунал, а не просто суд? Все потому, что только под защитой таких священно-революционных слов можно так смело шагать по колено в крови…

В красноармейцах главное – распущенность. В зубах папироска, глаза мутные, наглые, картуз на затылок, на лоб падает “шевелюр”. Одеты в какую-то сборную рвань. Часовые сидят у входов реквизированных домов в креслах в самых изломанных позах. Иногда сидит просто босяк, на поясе браунинг, с одного боку висит немецкий тесак, с другого кинжал.

Призывы в чисто русском духе: “Вперед, родные, не считайте трупы!”

В Одессе расстреляно еще 15 человек (опубликован список). Из Одессы отправлено “два поезда с подарками защитникам Петербурга”, то есть с продовольствием (а Одесса сама дохнет с голоду).

Р. S. Тут обрываются мои одесские заметки. Листки, следующие за этими, я так хорошо закопал в одном месте в землю, что перед бегством из Одессы, в конце января 1920 года, никак не мог найти их.

Вариант 2

Некоторые записки Бунина в виде дневниковых заметок о личных наблюдениях в период гражданской войны в России.

Москва, 1918 год

В вагоне трамвая молодой офицер не может расплатиться за билет. Бежавший из Симферополя критик Дерман рассказывает про творящийся там ужас. Рабочие и солдаты ходят по колено в крови.

Один старик-полковник был зажарен живьем в паровозной топке. Повсюду слышно, что рассматривая русскую революцию не нужно быть объективным и беспристрастным.

В трамвае ад, множество солдат с мешками убегают из Москвы, страшась, что будут посланы на защиту от немцев Петербурга.

На Поварской встречается мальчишка-солдат, тощий, паскудный, оборванный, вдребезги пьяный. Он назвал меня сукиным сыном. На стенах домов расклеены афиши, которые уличают Ленина и Троцкого в подкупе, в связях с немцами. Клестов сказал, что данные мерзавцы получили довольно порядочно денег.

В разговоре с полотерами, те сказали, что дела очень плохи. Что ими управляют тюремные преступники. Что их следовало не выпускать, а расстрелять. Что при царе такого не было. Что из-за слабости народа, большевиков теперь не сопрешь.

Повсюду манифестации, музыка, знамена, плакаты. Везде слышны первобытные, утробные голоса: “Вставай, рабочий народ!”. У женщин лица мордовские, чувашские, у мужчин сахалинские, преступные. Римлянами на лица каторжников ставились клейма. На этих лицах все видно без всякого клейма

Одесса. 1919 год

Уже три недели со дня нашей погибели. Город и порт весь загаженный, мертвый, пустой. Все дома темны, весь город в темноте, кроме разбойничьих притонов. Там слышны балалайки, пылают люстры. Стены там увешаны черными знаменами с белыми черепами и надписями “Смерть буржуям!”

Слыхал, что как и в Киеве, здесь будет дикий грабеж – “сбор” обуви и одежды. Жутко даже в дневное время. Весь огромный город практически не живет. Все сидят по домам, редко выходя на улицу.

Город чувствует себя полностью завоеванным неким особым народом, кажущимся страшнее печенегов. При этом завоеватель шатается, плюет семечками, торгует с лотков, “кроет матом”.

Встречаются толпы, сопровождающие для развлечения красный гроб очередного жулика, выдаваемого за “павшего борца”. Везде чернеют бушлаты вскрикивающих, пляшущих и играющих на гармонях матросов.

На Марсовом Поле совершают традиционное жертвоприношение революции. Это комедия похорон, будто бы погибших за свободу героев. Это явное издевательство над мертвыми. Они были лишены христианского честного погребения, заколочены в красные гробы и закопаны в центре города живых.

Вчера поздно вечером, люди совместно с “комиссаром” дома, прибыли измерять размеры наших комнат для уплотнения пролетариатом. Главным критерием красноармейцев является распущенность.

Глаза наглые, мутные, в зубах папироска, картуз на затылок, одеты во всякую сборную рвань. Поблизости входов реквизированных домов сидят часовые во всевозможных изломанных позах.

Встречаются просто босяки с браунингом на поясе, по бокам с кинжалом и немецким тесаком. Повсюду призывы в истинно русском духе: “Вперед, не считая трупы!”.

Источник: https://rus-lit.com/kratkoe-soderzhanie-okayannye-dni-bunin/

Краткое изложение рассказа Бунина «Окаянные дни»

В 1918-1920 годы Бунин записывал в форме дневниковых заметок свои непосредственные наблюдения и впечатления от событий в России того времени. Вот несколько фрагментов:Москва, 1918г.1 января (старого стиля). Кончился этот проклятый год. Но что дальше? Может, нечто еще более ужасное.

Даже наверное так…5 февраля. С первого февраля приказали быть новому стилю. Так что по-ихнему уже восемнадцатое…6 февраля. В газетах — о начавшемся наступлении на нас немцев. Все говорят: «Ах, если бы!». На Петровке монахи колют лед.

Прохожие торжествуют, злорадствуют: «Ага! Выгнали! Теперь, брат, заставят!»

Далее даты опускаем. В вагон трамвая вошел молодой офицер и, покраснев, сказал, что он «не может, к сожалению, заплатить за билет». Приехал Дерман, критик, — бежал из Симферополя. Там, говорит, «неописуемый ужас», солдаты и рабочие «ходят прямо по колено в крови».

Какого-то старика-полковника живьем зажарили в паровозной топке. «Еще не настало время разбираться в русской революции беспристрастно, объективно…» Это слышишь теперь поминутно.

Но настоящей беспристрастности все равно никогда не будет А главное: наша «пристрастность» будет ведь очень и очень дорога для будущего историка.

Разве важна «страсть» только «революционного народа»? А мы-то что ж, не люди, что ли? В трамвае ад, тучи солдат с мешками — бегут из Москвы, боясь, что их пошлют защищать Петербург от немцев. Встретил на Поварской мальчишку-солдата, оборванного, тощего, паскудного и вдребезги пьяного.

Ткнул мне мордой в грудь и, отшатнувшись назад, плюнул на меня и сказал: «Деспот, сукин сын!» На стенах домов кем-то расклеены афиши, уличающие Троцкого и Ленина в связи с немцами, в том, что они немцами подкуплены. Спрашиваю Клестова: «Ну, а сколько же именно эти мерзавцы получили?» «Не беспокойтесь, — ответил он с мутной усмешкой, — порядочно…» Разговор с полотерами:

— Ну, что же скажете, господа, хорошенького?— Да что скажешь. Все плохо.— А что, по-вашему, дальше будет?— А Бог знает, — сказал курчавый. — Мы народ темный… Что мы знаем? То и будет: напустили из тюрем преступников, вот они нами и управляют, а их надо не выпускать, а давно надо было из поганого ружья расстрелять.

Царя ссадили, а при нем подобного не было. А теперь этих большевиков не сопрешь. Народ ослаб… Их и всего-то сто тысяч наберется, а нас сколько миллионов, и ничего не можем. Теперь бы казенку открыть, дали бы нам свободу, мы бы их с квартир всех по клокам растащили».Разговор, случайно подслушанный по телефону:— У меня пятнадцать офицеров и адъютант Каледина.

Что делать?— Немедленно расстрелять.

Опять какая-то манифестация, знамена, плакаты, музыка — и кто в лес, кто по дрова, в сотни глоток: «Вставай, подымайся, рабочай народ!». Голоса утробные, первобытные. Лица у женщин чувашские, мордовские, у мужчин, все как на подбор, преступные, иные прямо сахалинские. Римляне ставили на лица своих каторжников клейма: «Сауе гигет».

На эти лица ничего не надо ставить, и без всякого клейма все видно. Читали статейку Ленина. Ничтожная и жульническая — то интернационал, то «русский национальный подъем». «Съезд Советов». Речь Ленина. О, какое это животное! Читал о стоящих на дне моря трупах, — убитые, утопленные офицеры. А тут «Музыкальная табакерка».

Вся Лубянская площадь блестит на солнце. Жидкая грязь брызжет из-под колес. И Азия, Азия — солдаты, мальчишки, торг пряниками, халвой, маковыми плитками, папиросами… У солдат и рабочих, то и дело грохочущих на грузовиках, морды торжествующие. В кухне у П.

солдат, толстомордый… Говорит, что, конечно, социализм сейчас невозможен, но что буржуев все-таки надо перерезать.

Одесса. 1919 г.12 апреля (старого стиля). Уже почти три недели с дня нашей погибели. Мертвый, пустой порт, мертвый, загаженный город-Письмо из Москвы… от 10 августа пришло только сегодня. Впрочем, почта русская кончилась уже давно, еще летом 17 года: с тех самых пор, как у нас впервые, на европейский лад, появился «министр почт и телеграфов…».

Тогда же появился впервые и «министр труда» — и тогда же вся Россия бросила работать. Да и сатана Каиновой злобы, кровожадности и самого дикого самоуправства дохнул на Россию именно в те дни, когда были провозглашены братство, равенство и свобода. Тогда сразу наступило исступление, острое умопомешательство.

Все орали друг на друга за малейшее противоречие: «Я тебя арестую, сукин сын!».Часто вспоминаю то негодование, с которым встречали мои будто бы сплошь черные изображения русского народа.

…И кто же? Те самые, что вскормлены, вспоены той самой литературой, которая сто лет позорила буквально все классы, то есть «попа», «обывателя», мещанина, чиновника, полицейского, помещика, зажиточного крестьянина — словом, вся и всех, за исключением какого-то «народа» — безлошадного, конечно, — и босяков.

Сейчас все дома темны, в темноте весь город, кроме тех мест, где эти разбойничьи притоны, — там пылают люстры, слышны балалайки, видны стены, увешанные черными знаменами, на которых белые черепа с надписями: «Смерть, смерть буржуям!»Говорит, кричит, заикаясь, со слюной во рту, глаза сквозь криво висящее пенсне кажутся особенно яростными. Галстучек высоко вылез сзади на грязный бумажный воротничок, жилет донельзя запакощенный, на плечах кургузого пиджачка — перхоть, сальные жидкие волосы всклокочены… И меня уверяют, что эта гадюка одержима будто бы «пламенной, беззаветной любовью к человеку», «жаждрй красоты, добра и справедливости»!

Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом — Чудь. Но и в том и в другом есть страшная переменчивость настроений, обликов, «шаткость», как говорили в старину.

Народ сам вказал про себя: «из нас, как из древа, — и дубина, и икона», — в зависимости от обстоятельств, от того, кто это древо обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев.

«От победы к победе — новые успехи доблестной Красной Армии. Расстрел 26 черносотенцев в Одессе…»

Читайте также:  Краткое содержание набоков приглашение на казнь точный пересказ сюжета за 5 минут

Слыхал, что и у нас будет этот дикий грабеж, какой уже идет в Киеве, — «сбор» одежды и обуви… Но жутко и днем. Весь огромный город не живет, сидит по домам, выходит на улицу мало. Город чувствует себя завоеванным как будто каким-то особым народом, который кажется гораздо более страшным, чем, я думаю, казались нашим предкам печенеги.

А завоеватель шатается, торгует с лотков, плюет семечками, «кроет матом».

По Дерибасовской или движется огромная толпа, сопровождающая для развлечения гроб какого-нибудь жулика, выдаваемого непременно за «павшего борца» (лежит в красном гробу…), или чернеют бушлаты играющих на гармонях, пляшущих и вскрикивающих матросов: «Эх, яблочко, куда котишься!»

Вообще, как только город становится «красным», тотчас резко меняется толпа, наполняющая улицы. Совершается некий подбор лиц… На этих лицах прежде всего нет обыденности, простоты. Все они почти сплошь резко отталкивающие, пугающие злой тупостью, каким-то угрюмо-холуйским вызовом всему и всем.

Я видел Марсово Поле, на котором только что совершили, как некое традиционное жертвоприношение революции, комедию похорон будто бы павших за свободу героев.

Что нужды, что это было, собственно, издевательство над мертвыми, что они были лишены честного христианского погребения, заколочены в гроба почему-то красные и противоестественно закопаны в самом центре города живых.

Из «Известий» (замечательный русский язык): «Крестьяне говорят, дайте нам коммуну, лишь бы избавьте нас от кадетов…» Подпись под плакатом: «Не зарись, Деникин, на чужую землю!»

Кстати, об одесской чрезвычайке. Там теперь новая манера пристреливать — над клозетной чашкой. «Предупреждение» в газетах: «В связи с полным истощением топлива, электричества скоро не будет».

Итак, в один месяц все обработали: ни фабрик, ни железных дорог, ни трамваев, ни воды, ни хлеба, ни одежды — ничего!Вчера поздно вечером, вместе с «комиссаром» нашего дома, явились измерять в длину, ширину и высоту все наши комнаты «на предмет уплотнения пролетариатом».

Почему комиссар, почему трибунал, а не просто суд? Все потому, что только под защитой таких священно-революционных слов можно так смело шагать по колено в крови…В красноармейцах главное — распущенность. В зубах папироска, глаза мутные, наглые, картуз на затылок, на лоб падает «шевелюр». Одеты в какую-то сборную рвань.

Часовые сидят у входов реквизированных домов в креслах в самых изломанных позах. Иногда сидит просто босяк, на поясе браунинг, с одного боку висит немецкий тесак, с другого кинжал.

Призывы в чисто русском духе: «Вперед, родные, не считайте трупы! В Одессе расстреляно еще 15 человек (опубликован список). Из Одессы отправлено «два поезда с подарками защитникам Петербурга», то есть с продовольствием (а Одесса сама дохнет с голоду).

Р. S. Тут обрываются мои одесские заметки. Листки, следующие за этими, я так хорошо закопал в одном месте в землю, что перед бегством из Одессы, в конце января 1920 года, никак не мог найти их.

(нет оценок)
Loading…

Источник: http://sochinenienatemupro.ru/kratkie-soderzhaniya-shkolnyih-proizvedenij/kratkoe-izlozhenie-rasskaza-bunina-okayannyie-dni/

Краткое содержание Окаянные дни в сокращении (Бунин И. А.)

Произведение представляет собой дневниковые записи Бунина, веденные им в 1918-1920 годы. В заметках автор отражал свои впечатления и наблюдения относительно событий, происходящих в России в то время.

Москва, 1918 г.

1 января (запись ведется еще по старому стилю). Этот проклятый год закончился. Что будет дальше? Возможно, нечто более ужасное.

5 февраля. С 1-го февраля приказано быть новому стилю.

Поэтому сегодня уже 18-е.

6 февраля. Во всех газетах пишут о наступлении немцев. Монахи на Петровке колют лед. Глядя на них, прохожие торжествуют и высказывают свое злорадство.

Далее пропускаем несколько дат.

Молодой офицер вошел в вагон трамвая и, покраснев, сказал, что за билет заплатить, к сожалению, не может. Критик Дерман бежал из Симферополя, где, по его словам, творится “неописуемый ужас”: рабочие и солдаты “ходят прямо по колено в крови”.

В паровозной топке заживо зажарили некого старика-полковника. Поминутно слышно вокруг о том, что время беспристрастно разбираться в русской революции еще не настало. Однако истинная беспристрастность вряд ли возможна.

Главное, что наша “пристрастность” для будущего историка будет очень дорога. В это время не только “революционный народ” в центре событий, но и обычные люди.

Полчища солдат с мешками устремляются прочь из Москвы, опасаясь, что их отправят защищать Петербург от немцев.

Мальчишка-солдат на Поварской улице, оборванный, тощий и мертвецки пьяный, мордой ткнул мне в грудь, назвал деспотом и плюнул в меня, отшатнувшись. Стены домов оклеены афишами, которые уличают Троцкого и Ленина в том, что они связаны с немцами и подкуплены ими. Задаю вопрос Клестову: сколько получили эти мерзавцы? На что он отвечает: порядочно.

Из разговора с полотерами: у них все плохо, что будет дальше – один бог знает. Полотеры – народ темный, что они знают? Из тюрем преступников напустили, они и управляют, а их не выпускать надо было, а расстрелять из поганого ружья.

Ссадили царя, а ведь при нем не было подобного. Большевиков же не сопрешь. Ослаб народ совсем… Всего-то большевиков наберется сто тысяч, а народа – сколько миллионов, а ничего он не может.

Открыть бы казенку, да дать народу свободу, растащил бы он большевиков с квартир по клокам.

Из разговора, случайно подслушанного по телефону: что делать с 15-ю офицерами и адъютантом Каледина? – Расстрелять немедленно.

Снова манифестации, плакаты, знамена, музыка – в сотни глоток раздается: “Вставай, подымайся, рабочай народ!”. Первобытные, утробные голоса. У женщин чувашские и мордовские лица, у мужчин, будто специально подобранные – сплошь преступные, а некоторые – прямо сахалинские. Лица каторжников римляне клеймили словами: “Сауе гигет”. Эти лица не нуждаются в клеймении: на них и так все видно.

Читали статейку Ленина. Жульническая и ничтожная! Речь Ленина на Съезде Советов. Это настоящее животное! Читал о трупах, стоящих на дне моря-утопленные, убитые офицеры. И рядом – “Музыкальная табакерка”. Лубянская площадь сверкает на солнце. Из-под колес брызжет жидкая грязь.

Вокруг – Азия: мальчишки, солдаты, торговля пряниками, маковыми плитками, халвой, папиросами… Солдаты и рабочие, снующие на грохочущих на грузовиках, имеют торжествующие морды.

Толстомордый солдат говорит о том, что, разумеется, социализм невозможен прямо сейчас, но все-таки буржуев перерезать надо.

Одесса. 1919 г.

12 апреля (старый стиль). Прошло почти три недели после нашей погибели. Пустой и мертвый порт, загаженный город. Только сегодня пришло письмо из Москвы, отправленное 10 августа. Впрочем, русская почта давно кончилась, еще летом 17 года: как только, на европейский лад, у нас появился “министр почт и телеграфов…”.

Впервые появился у нас и “министр труда” – с этого момента Россия перестала работать. Каинова злоба, кровожадность и дикое самоуправство стали править в России с того дня, когда были провозглашены свобода, братство и равенство. Людьми овладело исступление и острое умопомешательство.

За малейшее противоречие орали друг на друга: “Я тебя арестую, сукин сын!”.

Мои изображения русского народа, будто бы сплошь черные, воспринимались с негодованием. Кем? Теми, кто был вскормлен и вспоен этой самой литературой, сто лет позорившей все классы: “попа”, мещанина, “обывателя”, полицейского, чиновника, помещика, зажиточного крестьянина – то есть всех, кроме этого самого “народа”.

Все дома сейчас темны, весь город в темноте, за исключением тех мест, где располагаются разбойничьи притоны. В них горят люстры, слышны звуки балалайки, стены увешаны черными знаменами с изображением белых черепов и словами: смерть буржуям!

Вот оратор кричит, заикаясь, брызжа слюной, его глаза кажутся особенно яростными, сквозь криво висящее пенсне.

Галстучек сзади высоко вылез на грязный бумажный воротничок, на нем донельзя запакощенный жилет, кургузый пиджачок с перхотью на плечах, а жидкие сальные волосы на голове всклокочены… Неужели эта гадюка испытывает “пламенную, беззаветную любовь к человеку” и одержима “жаждой красоты, добра и справедливости”!

В народе есть два типа. Один – Русь, другой – Чудь. Однако в обоих присутствует страшная переменчивость обликов и настроений, как говорили в старину, – “шаткость”. Сам народ метко сказал: “из нас, как из древа, – и дубина, и икона”. Разница лишь в том, кто обрабатывает дерево – Емелька Пугачев или Сергий Радонежский.

Новые успехи мужественной Красной Армии ознаменовались расстрелом 26 черносотенцев в Одессе.

Говорят, что нас ожидает такой же дикий грабеж, как и в Киеве: “сбор” обуви и одежды. Даже днем жутко: в огромном городе нет жизни, все сидят по домам, на улицу выходят мало. Город будто завоеван каким-то особым народом, представляющим собой нечто более страшное, чем печенеги для наших предков.

Завоеватель торгует с лотков, шатается по городу, плюет семечками, и разговаривает “матом”. Вот по Дерибасовской за гробом какого-нибудь жулика движется огромная толпа, просто так, для развлечения, чтобы посмотреть на “павшего борца”, лежащего в красном гробу.

И тут же видны черные бушлаты играющих на гармонях, весело отплясывающих матросов и вскрикивающих “Яблочко”.

Вообще, только город наполняется “красными”, мгновенно меняется толпа на улицах. На этих лицах нет простоты и обыденности. Они резко отталкивающие, отвратительны в своей злой тупости и каком-то угрюмо-холуйском вызове всем и всему.

На Марсовом Поле я наблюдал своеобразное жертвоприношение революции – комически выглядевшие похороны героев, павших за свободу. Это было издевательство над мертвыми, заколоченными в почему-то красные гробы, лишенными христианского погребения и закопанными в центре города живых.

В “Известиях” замечательным русским языком написано: “Крестьяне говорят, дайте нам коммуну, лишь бы избавьте нас от кадетов…”

Не менее оригинальная подпись под плакатом гласит: “Не зарись, Деникин, на чужую землю!”

Одесская чрезвычайка взяла новую манеру пристреливать – прямо над клозетной чашкой.

В газетах предупреждают о том, что скоро электричества не будет вследствие полного истощения топлива. Всего в один месяц обработали все: теперь нет ни фабрик, ни трамваев, ни железных дорог, ни хлеба, ни воды, ни одежды – совсем ничего!

Вчера поздним вечером, явились с “комиссаром” нашего дома для измерения длины, ширины и высоты всех комнат с целью “уплотнения пролетариатом”.

Читайте также:  Краткое содержание о корени происхождения глуповцев салтыкова-щедрина точный пересказ сюжета за 5 минут

Но почему же комиссар и трибунал решают все? Почему не суд? Просто-напросто потому, что решительно шагать по колено в крови можно только под защитой этих священно-революционных слов.

Главное качество красноармейцев – распущенность. Глаза наглые и мутные, в зубах папироска, картуз сдвинут на затылок, “шевелюр” падает на лоб. Одеждой у них служит какая-то сборная рвань. У входов реквизированных домов сидят в креслах часовые в самых изломанных позах. Порой сидит босяк с браунингом на поясе, с немецким тесаком с одного боку и с кинжалом – с другого.

В чисто русском духе звучат призывы: “Вперед, родные, не считайте трупы!”

Еще 15 человек расстреляно в Одессе. Их список опубликован. “Защитникам Петербурга” из Одессы отправлено “два поезда с подарками” – с продовольствием, хотя сама Одесса умирает от голоду.

Р. S. На этом одесские заметки обрываются. Листки, которые следуют далее, я настолько хорошо закопал их в землю в одном месте перед бегством из Одессы, что в конце января 1920 года отыскать их никак не мог.

Источник: http://ege-essay.ru/kratkoe-soderzhanie-okayannye-dni-v-sokrashhenii-bunin-i-a/

Краткое содержание Окаянные дни Бунин – краткие содержания произведений по главам

Окаянные дни И. А. Бунин

Окаянные дни

В 1918—1920 годы Бунин записывал в форме дневниковых заметок свои непосредственные наблюдения и впечатления от событий в России того времени. Вот несколько фрагментов: Москва, 1918г. 1 января (старого стиля). Кончился этот проклятый год. Но что дальше? Может, нечто еще более ужасное. Даже наверное так… 5 февраля. С первого февраля приказали быть новому стилю.

Так что по-ихнему уже восемнадцатое… 6 февраля. В газетах — о начавшемся наступлении на нас немцев. Все говорят: «Ах, если бы!». На Петровке монахи колют лед. Прохожие торжествуют, злорадствуют: «Ага! Выгнали! Теперь, брат, заставят!» Далее даты опускаем. В вагон трамвая вошел молодой офицер и, покраснев, сказал, что он «не может, к сожалению, заплатить за билет».

Приехал Дерман, критик, — бежал из Симферополя. Там, говорит, «неописуемый ужас», солдаты и рабочие «ходят прямо по колено в крови». Какого-то старика-полковника живьем зажарили в паровозной топке. «Еще не настало время разбираться в русской революции беспристрастно, объективно…» Это слышишь теперь поминутно.

Но настоящей беспристрастности все равно никогда не будет А главное: наша «пристрастность» будет ведь очень и очень дорога для будущего историка. Разве важна «страсть» только «революционного народа»? А мы-то что ж, не люди, что ли? В трамвае ад, тучи солдат с мешками — бегут из Москвы, боясь, что их пошлют защищать Петербург от немцев.

Встретил на Поварской мальчишку-солдата, оборванного, тощего, паскудного и вдребезги пьяного. Ткнул мне мордой в грудь и, отшатнувшись назад, плюнул на меня и сказал: «Деспот, сукин сын!» На стенах домов кем-то расклеены афиши, уличающие Троцкого и Ленина в связи с немцами, в том, что они немцами подкуплены.

Спрашиваю Клестова: «Ну, а сколько же именно эти мерзавцы получили?» «Не беспокойтесь, — ответил он с мутной усмешкой, — порядочно…» Разговор с полотерами: — Ну, что же скажете, господа, хорошенького? — Да что скажешь. Все плохо. — А что, по-вашему, дальше будет? — А Бог знает, — сказал курчавый.

— Мы народ темный… Что мы знаем? То и будет: напустили из тюрем преступников, вот они нами и управляют, а их надо не выпускать, а давно надо было из поганого ружья расстрелять. Царя ссадили, а при нем подобного не было. А теперь этих большевиков не сопрешь. Народ ослаб… Их и всего-то сто тысяч наберется, а нас сколько миллионов, и ничего не можем.

Теперь бы казенку открыть, дали бы нам свободу, мы бы их с квартир всех по клокам растащили«. Разговор, случайно подслушанный по телефону: — У меня пятнадцать офицеров и адъютант Каледина. Что делать? — Немедленно расстрелять. Опять какая-то манифестация, знамена, плакаты, музыка — и кто в лес, кто по дрова, в сотни глоток: «Вставай, подымайся, рабочай народ!».

Голоса утробные, первобытные. Лица у женщин чувашские, мордовские, у мужчин, все как на подбор, преступные, иные прямо сахалинские. Римляне ставили на лица своих каторжников клейма: «Сауе гигет». На эти лица ничего не надо ставить, и без всякого клейма все видно. Читали статейку Ленина. Ничтожная и жульническая — то интернационал, то «русский национальный подъем». «Съезд Советов».

Речь Ленина. О, какое это животное! Читал о стоящих на дне моря трупах, — убитые, утопленные офицеры. А тут «Музыкальная табакерка». Вся Лубянская площадь блестит на солнце. Жидкая грязь брызжет из-под колес. И Азия, Азия — солдаты, мальчишки, торг пряниками, халвой, маковыми плитками, папиросами… У солдат и рабочих, то и дело грохочущих на грузовиках, морды торжествующие.

В кухне у П. солдат, толстомордый… Говорит, что, конечно, социализм сейчас невозможен, но что буржуев все-таки надо перерезать. Одесса. 1919 г. 12 апреля (старого стиля). Уже почти три недели с дня нашей погибели. Мертвый, пустой порт, мертвый, загаженный город-Письмо из Москвы… от 10 августа пришло только сегодня.

Впрочем, почта русская кончилась уже давно, еще летом 17 года: с тех самых пор, как у нас впервые, на европейский лад, появился «министр почт и телеграфов…». Тогда же появился впервые и «министр труда» — и тогда же вся Россия бросила работать.

Да и сатана Каиновой злобы, кровожадности и самого дикого самоуправства дохнул на Россию именно в те дни, когда были провозглашены братство, равенство и свобода. Тогда сразу наступило исступление, острое умопомешательство. Все орали друг на друга за малейшее противоречие: «Я тебя арестую, сукин сын!».

Часто вспоминаю то негодование, с которым встречали мои будто бы сплошь черные изображения русского народа.

…И кто же? Те самые, что вскормлены, вспоены той самой литературой, которая сто лет позорила буквально все классы, то есть «попа», «обывателя», мещанина, чиновника, полицейского, помещика, зажиточного крестьянина — словом, вся и всех, за исключением какого-то «народа» — безлошадного, конечно, — и босяков.

Сейчас все дома темны, в темноте весь город, кроме тех мест, где эти разбойничьи притоны, — там пылают люстры, слышны балалайки, видны стены, увешанные черными знаменами, на которых белые черепа с надписями: «Смерть, смерть буржуям!» Говорит, кричит, заикаясь, со слюной во рту, глаза сквозь криво висящее пенсне кажутся особенно яростными. Галстучек высоко вылез сзади на грязный бумажный воротничок, жилет донельзя запакощенный, на плечах кургузого пиджачка — перхоть, сальные жидкие волосы всклокочены… И меня уверяют, что эта гадюка одержима будто бы «пламенной, беззаветной любовью к человеку», «жаждой красоты, добра и справедливости»!

Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом — Чудь. Но и в том и в другом есть страшная переменчивость настроений, обликов, «шаткость», как говорили в старину. Народ сам вказал про себя: «из нас, как из древа, — и дубина, и икона», — в зависимости от обстоятельств, от того, кто это древо обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев.

«От победы к победе — новые успехи доблестной Красной Армии. Расстрел 26 черносотенцев в Одессе…» Слыхал, что и у нас будет этот дикий грабеж, какой уже идет в Киеве, — «сбор» одежды и обуви… Но жутко и днем. Весь огромный город не живет, сидит по домам, выходит на улицу мало. Город чувствует себя завоеванным как будто каким-то особым народом, который кажется гораздо более страшным, чем, я думаю, казались нашим предкам печенеги. А завоеватель шатается, торгует с лотков, плюет семечками, «кроет матом». По Дерибасовской или движется огромная толпа, сопровождающая для развлечения гроб какого-нибудь жулика, выдаваемого непременно за «павшего борца» (лежит в красном гробу…), или чернеют бушлаты играющих на гармонях, пляшущих и вскрикивающих матросов: «Эх, яблочко, куда котишься!» Вообще, как только город становится «красным», тотчас резко меняется толпа, наполняющая улицы. Совершается некий подбор лиц… На этих лицах прежде всего нет обыденности, простоты. Все они почти сплошь резко отталкивающие, пугающие злой тупостью, каким-то угрюмо-холуйским вызовом всему и всем. Я видел Марсово Поле, на котором только что совершили, как некое традиционное жертвоприношение революции, комедию похорон будто бы павших за свободу героев. Что нужды, что это было, собственно, издевательство над мертвыми, что они были лишены честного христианского погребения, заколочены в гроба почему-то красные и противоестественно закопаны в самом центре города живых.

Из «Известий» (замечательный русский язык): «Крестьяне говорят, дайте нам коммуну, лишь бы избавьте нас от кадетов…»

Подпись под плакатом: «Не зарись, Деникин, на чужую землю!» Кстати, об одесской чрезвычайке. Там теперь новая манера пристреливать — над клозетной чашкой. «Предупреждение» в газетах: «В связи с полным истощением топлива, электричества скоро не будет».

Итак, в один месяц все обработали: ни фабрик, ни железных дорог, ни трамваев, ни воды, ни хлеба, ни одежды — ничего! Вчера поздно вечером, вместе с «комиссаром» нашего дома, явились измерять в длину, ширину и высоту все наши комнаты «на предмет уплотнения пролетариатом».

Почему комиссар, почему трибунал, а не просто суд? Все потому, что только под защитой таких священно-революционных слов можно так смело шагать по колено в крови…

В красноармейцах главное — распущенность. В зубах папироска, глаза мутные, наглые, картуз на затылок, на лоб падает «шевелюр». Одеты в какую-то сборную рвань.

Часовые сидят у входов реквизированных домов в креслах в самых изломанных позах. Иногда сидит просто босяк, на поясе браунинг, с одного боку висит немецкий тесак, с другого кинжал.

Призывы в чисто русском духе: «Вперед, родные, не считайте трупы!* В Одессе расстреляно еще 15 человек (опубликован список).

Из Одессы отправлено «два поезда с подарками защитникам Петербурга», то есть с продовольствием (а Одесса сама дохнет с голоду). Р. S. Тут обрываются мои одесские заметки.

Листки, следующие за этими, я так хорошо закопал в одном месте в землю, что перед бегством из Одессы, в конце января 1920 года, никак не мог найти их.

okajannyedni

Источник: http://www.school-essays.info/kratkoe-soderzhanie-okayannye-dni-bunin-kratkie-soderzhaniya-proizvedenij-po-glavam/

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector