Краткое содержание паустовский повесть о жизни точный пересказ сюжета за 5 минут

Паустовский Телеграмма – краткое содержание: о чем написан рассказ и кто его главные герои

Краткое содержание Паустовский Повесть о жизни точный пересказ сюжета за 5 минут

Через год после окончания Великой Отечественной войны Константин Паустовский написал рассказ «Телеграмма». К этому времени писатель приобрел известность не только на родине, но и за рубежом. В какой-то мере начало этому произведению дали рассказы из цикла «Летние дни» и «Мещерская сторона». Предлагаем краткий пересказ и небольшой анализ рассказа «Телеграмма».

Содержание

Брифли такое. В октябре на улице дождливо и холодно, потому главной героине по имени Катерина Петровна с каждым днем становится все тяжелее. Далее автор делает экскурс в ее прошлое и упоминает о том, что ее отец был художником и построил дом в местечке с названием Заборье.

В семье царила творческая атмосфера, все говорили о творчестве, обсуждали произведения искусства. Теперь Катерина осталась одна: отец умер, а единственная дочь живет далеко в городе. Говорить о творчестве ей не с кем.

По хозяйству помощницей для Катерины Петровны стала соседская девчонка Манюшка. Также к главной героине иногда наведывался сторож Тихон. Он был довольно стар, об этом говорит факт, что Тихон помнил, как дом строили, и отца Катерины.

Главная героиня ежедневно думала о своей дочери. Она в глубине души желала, чтобы Настя приехала. Но…, мечты оставались мечтами. И писем дочь матери тоже в последнее время совсем не писала… Только приходили от нее денежные переводы.

Однажды (дело было в конце октября) Катерина Петровна услышала стук в калитку сада, пошла посмотреть, надеясь, что это дочка. Оказалось, что стук главной героине послышался. Катерина Петровна вернулась в дом и стала писать письмо дочери.

Она писала о том, что хочет ее увидеть, что желает обнять, прижать к сердцу. Письмо заканчивалось мыслью, что предстоящая зима станет для Катерины Петровны последней на этом свете.

Далее речь идет о самой Насте. Паустовский говорит о том, что девушка занята, работает в Союзе художников делопроизводителем. Коллеги зовут девушку Сольвейг за ее светлые волосы и большие глаза, которые, к сожалению, почти всегда были холодные.

Когда Настя получала из дома весточку, то у нее возникали двойственные чувства. С одной стороны, она считала, что если мать пишет, значит, все нормально. С другой – письма служили немым укором для невнимательной дочери. Получив очередное письмо от матери, девушка его не стала читать, потому что была очень занята на работе. Она просто положила его в сумку.

При организации выставки ей на глаза попалась статуя Николая Гоголя. Выражение его лица показалось насмешливым и, вместе с тем, укоризненным. Тогда Настя решила письмо прочесть. Когда дочь узнала из письма о просьбе приехать, то она вспомнила, какой неблизкий путь ей предстоит преодолеть, и как будет плакать ее мама. Поэтому письмо она убрала пока подальше.

Прошло две недели. Выставка прошла на «ура». В это время дочке передали телеграмму, где сообщалось, что маме остались считанные дни. Телеграмма была от Тихона. Настя сначала подумала, что ошиблись адресом.

Но тень беспокойства легла на ее лицо. Кто-то спросил у нее, что произошло. Она попыталась не акцентировать на этом факте внимания. Снова на глаза девушки попалась скульптура Гоголя.

Но на этот раз классик смотрел осуждающе.

Девушка вдруг осознала, что именно мама была для нее самым близким и любящим человеком. Тогда она решила ехать в отчий дом. Как назло в железнодорожной кассе не было билетов, но, предъявив телеграмму, все-таки удалось купить билет на ближайший поезд.

В этот время в Заборье дела были совсем плохи. Катерине Петровне становилось все труднее дышать, а значит, жить. Соседская девочка неотрывно сидела возле умирающей. Тихон, чтобы облегчить страдания главной героини, сам пишет телеграмму от лица ее дочки, будто бы она едет к умирающей маме.

Когда он прочитал содержание телеграммы Катерине Петровне, то она тихо сказала: «Спасибо». А после закрыла глаза и уснула, но как оказалось, умерла.

На завтра были похороны. В доме собралось много людей, чтобы проводить старушку в последний путь. По пути на кладбище к церемонии присоединилась учительница. Она даже поцеловала руку Катерины Петровны, потому что была виновата перед собственной мамой.

Прошло два дня. Настя приезжает в родной, но, увы, опустевший дом. Она плачет всю ночь напролет, но слезами мать не вернуть.

Уехала девушка из родного дома так, чтобы ее никто не видел. Но никто не собирался ее ни в чем упрекать. Настю не покидало ощущение, что никто кроме матери не снимет с нее тяжелое чувство вины. Далее автор делает экскурс в прошлое главной героини и упоминает о том, что ее отец был художником. Что он построил дом в местечке с названием Заборье.

Источник: https://znaniya.guru/russkij-i-literatura/konstantin-paustovskij-telegramma-chitaem-kratkoe-soderzhanie.html

Краткое содержание Повесть о жизни – краткие содержания произведений по главам

Повесть о жизни К. Г. Паустовский

Повесть о жизни

Однажды весной я сидел в Мариинском парке и читал «Остров сокровищ» Стивенсона. Сестра Галя сидела рядом и тоже читала. Ее летняя шляпа с зелеными лентами, лежала на скамейке. Ветер шевелил ленты, Галя была близорукая, очень доверчивая, и вывести её из добродушного состояния было почти невозможно.

Утром прошел дождь, но сейчас над нами блистало чистое небо весны. Только с сирени слетали запоздалые капли дождя.

Девочка с бантами в волосах остановилась против нас и начала прыгать через веревочку. Она мне мешала читать. Я потряс сирень. Маленький дождь шумно посыпался на девочку и на Галю.

Девочка показала мне язык и убежала, а Галя стряхнула с книги капли дождя и продолжала читать.

И вот в эту минуту я увидел человека, который надолго отравил меня мечтами о несбыточном моем будущем. По аллее легко шел высокий гардемарин с загорелым спокойным лицом. Прямой черный палаш висел у него на лакированном поясе. Черные ленточки с бронзовыми якорями развевались от тихого ветра. Он был весь в черном. Только яркое золото нашивок оттеняло его строгую форму.

В сухопутном Киеве, где мы почти не видели моряков, это был пришелец из далекого легендарного мира крылатых кораблей, фрегата «Паллада», из мира всех океанов, морей, всех портовых городов, всех ветров и всех очарований, какие связаны были с живописным трудом мореплавателей. Старинный палаш с черным эфесом как будто появился в Мариинском парке со страниц Стивенсона.

Гардемарин прошел мимо, хрустя по песку. Я поднялся и пошел за ним. Галя по близорукости не заметила моего исчезновения. Вся моя мечта о море воплотилась в этом человеке. Я часто воображал себе моря, туманные и золотые от вечернего штиля, далекие плаванья, когда весь мир сменяется, как быстрый калейдоскоп, за стеклами иллюминатора.

Боже мой, если бы кто-нибудь догадался подарить мне хотя бы кусок окаменелой ржавчины, отбитой от старого якоря! Я бы хранил его, как драгоценность. Гардемарин оглянулся. На черной ленточке его бескозырки я прочел загадочное слово: «Азимут». Позже я узнал, что так назывался учебный корабль Балтийского флота. Я шел за ним по Елизаветинской улице, потом по Институтской и Николаевской.

Гардемарин изящно и небрежно отдавал честь пехотным офицерам. Мне было стыдно перед ним за этих мешковатых киевских вояк. Несколько раз гардемарин оглядывался, а на углу Меринговской остановился и подозвал меня. — Мальчик, — спросил он насмешливо, — почему вы тащились за мной на буксире? Я покраснел и ничего не ответил.

— Все ясно: он мечтает быть моряком, — догадался гардемарин, говоря почему-то обо мне в третьем лице. — Я близорукий, — ответил я упавшим голосом. Гардемарин положил мне на плечо худую руку. — Дойдем до Крещатика. Мы пошли рядом. Я боялся поднять глаза и видел только начищенные до невероятного блеска крепкие ботинки гардемарина.

На Крещатике гардемарин зашел со мной в кофейную Семадени, заказал две порции фисташкового мороженого и два стакана воды. Нам подали мороженое на маленький трехногий столик из мрамора. Он был очень холодный и весь исписан цифрами: у Семадени собирались биржевые дельцы и подсчитывали на столиках свои прибыли и убытки. Мы молча съели мороженое.

Гардемарин достал из бумажника фотографию великолепного корвета с парусной оснасткой и широкой трубой и протянул мне. — Возьмите на память. Это мой корабль. Я ходил на нем в Ливерпуль. Он крепко пожал мне руку и ушел. Я посидел еще немного, пока на меня не начали оглядываться потные соседи в канотье. Тогда я неловко вышел и побежал в Мариинский парк. Скамейка была пуста. Галя ушла.

Я догадался, что гардемарин меня пожалел, и впервые узнал, что жалость оставляет в душе горький осадок. После этой встречи желание сделаться моряком мучило меня много лет. Я рвался к морю. Первый раз я видел его мельком в Новороссийске, куда ездил на несколько дней с отцом. Но этого было недостаточно.

Часами я просиживал над атласом, рассматривал побережья океанов, выискивал неизвестные приморские городки, мысы, острова, устья рек. Я придумал сложную игру. Я составил длинный список пароходов со звучными именами: «Полярная звезда», «Вальтер Скотт», «Хинган», «Сириус». Список этот разбухал с каждым днем. Я был владельцем самого большого флота в мире.

Конечно, я сидел у себя в пароходной конторе, в дыму сигар, среди пестрых плакатов и расписаний. Широкие окна выходили, естественно, на набережную. Желтые мачты пароходов торчали около самых окон, а за стенами шумели добродушные вязы. Пароходный дым развязно влетал в окна, смешиваясь с запахом гнилого рассола и новеньких, веселых рогож.

Я придумал список удивительных рейсов для своих пароходов. Не было самого забытого уголка земли, куда бы они не заходили. Они посещали даже остров Тристан да-Кунью. Я снимал пароходы с одного рейса и посылал на другой.

Я следил за плаваньем своих кораблей и безошибочно знал, где сегодня «Адмирал Истомин», а где «Летучий голландец»: «Истомин» грузит бананы в Сингапуре, а «Летучий голландец» разгружает муку на Фарерских островах. Для того чтобы руководить таким обширным пароходным предприятием, мне понадобилось много знаний.

Я зачитывался путеводителями, судовыми справочниками и всем, что имело хотя бы отдаленное касательство к морю. Тогда впервые я услышал от мамы слово «менингит». — Он дойдет бог знает до чего со своими играми, — сказала однажды мама. — Как бы все это не кончилось менингитом. Я слышал, что менингит — это болезнь мальчиков, которые слишком рано научились читать.

Поэтому я только усмехнулся на мамины страхи. Все окончилось тем, что родители решили поехать всей семьей на лето к морю. Теперь я догадываюсь, что мама надеялась вылечить меня этой поездкой от чрезмерного увлечения морем. Она думала, что я буду, как это всегда бывает, разочарован от непосредственного столкновения с тем, к чему я так страстно стремился в мечтах.

И она была права, но только отчасти. Однажды мама торжественно объявила, что на днях мы на все лето уезжаем на Черное море, в маленький городок Геленджик, вблизи, Новороссийска. Нельзя было, пожалуй, выбрать лучшего места, чем Геленджик, для того чтобы разочаровать меня в моем увлечении морем и югом. Геленджик был тогда очень пыльным и жарким городком без всякой растительности.

Вся зелень на много километров вокруг была уничтожена жестокими новороссийскими ветрами — норд-остами. Только колючие кусты держи-дерева и чахлая акация с желтыми сухими цветочками росли в палисадниках. От высоких гор тянуло зноем. В конце бухты дымил цементный завод. Но геленджикская бухта была очень хороша.

В прозрачной и теплой её воде плавали, как розовые и голубые цветы, большие медузы. На песчаном дне лежали пятнистые камбалы и пучеглазые бычки. Прибой выбрасывал на берег красные водоросли, гнилые поплавки-балберки от рыбачьих сетей и обкатанные волнами куски темно-зеленых бутылок. Море после Геленджика не потеряло для меня своей прелести.

Оно сделалось только более простым и тем самым более прекрасным, чем в моих нарядных мечтах. В Геленджике я подружился с пожилым лодочником Анастасом. Он был грек, родом из города Воло. У него была новая парусная шлюпка, белая с красным килем и вымытым до седины решетчатым настилом. Анастас катал на шлюпке дачников.

Читайте также:  Краткое содержание гюго отверженные точный пересказ сюжета за 5 минут

Он славился ловкостью и хладнокровием, и мама иногда отпускала меня одного с Анастасом. Однажды Анастас вышел со мной из бухты в открытое море. Я никогда не забуду того ужаса и восторга, какие я испытал, когда парус, надувшись, накренил шлюпку так низко, что вода понеслась на уровне борта. Шумящие огромные валы покатились навстречу, просвечивая зеленью и обдавая лицо соленой пылью.

Я схватился за ванты, мне хотелось обратно на берег, но Анастас, зажав трубку зубами, что-то мурлыкал, а потом спросил: — Почем твоя мама отдала за эти чувяки? Ай, хороши чувяки! Он кивнул на мои мягкие кавказские туфли — чувяки. Ноги мои дрожали. Я ничего не ответил. Анастас зев нул и сказал: — Ничего! Маленький душ, теплый душ. Обедать будешь с аппетитом.

Не надо будет просить — скушай за папу-маму! Он небрежно и уверенно повернул шлюпку. Она зачерпнула воду, и мы помчались в бухту, ныряя и выскакивая на гребни волн. Они уходили из-под кормы с грозным шумом. Сердце у меня падало и обмирало. Неожиданно Анастас запел.

Я перестал дрожать и с недоумением слушал эту песню: От Батума до Сухума – Ай-вай-вай! От Сухума до Батума – Ай-вай-вай! Бежал мальчик, тащил ящик – Ай-вай-вай! Упал мальчик, разбил ящик – Ай-вай-вай! Под эту песню мы спустили парус и с разгона быстро подошли к пристани, где ждала бледная мама. Анастас поднял меня на руки, поставил на пристань и сказал: — Теперь он у вас соленый, мадам.

Уже имеет к морю привычку. Однажды отец нанял линейку, и мы поехали из Геленджика на Михайловский перевал. Сначала щебенчатая дорога шла по склону голых и пыльных гор. Мы проезжали мосты через овраги, где не было ни капли воды. На горах весь день лежали, зацепившись за вершины, одни и те же облака из серой сухой ваты. Мне хотелось пить.

Рыжий извозчик-казак оборачивался и говорил, чтобы я повременил до перевала — там я напьюсь вкусной и холодной воды. Но я не верил извозчику. Сухость гор и отсутствие воды пугали меня. Я с тоской смотрел на темную и свежую полоску моря. Из него нельзя было напиться, но, по крайней мере, можно било выкупаться в его прохладной воде. Дорога подымалась все выше.

Вдруг в лицо нам потянуло свежестью. — Самый перевал! — сказал извозчик, остановил лошадей, слез и подложил под колеса железные тормоза. С гребня горы мы увидели огромные и густые леса. Они волнами тянулись по горам до горизонта. Кое-где из зелени торчали красные гранитные утесы, а вдали я увидел вершину, горевшую льдом и снегом. — Норд-ост сюда не достигает, — сказал извозчик.

— Тут рай! Линейка начала спускаться. Тотчас густая тень накрыла нас. Мы услышали в непролазной чаще деревьев журчание воды, свист птиц и шелест листвы, взволнованной полуденным ветром. Чем ниже мы спускались, тем гуще делался лес и тенистее Дорога. Прозрачный ручей уже бежал по её обочине.

Он перемывал разноцветные камни, задевал своей струей лиловые цветы и заставлял их кланяться и дрожать, но не мог оторвать от каменистой земли и унести с собою вниз, в ущелье. Мама набрала воды из ручья в кружку и дала мне напиться. Вода была такая холодная, что кружка тотчас покрылась потом. — Пахнет озоном, — сказал отец. Я глубоко вздохнул.

Я не знал, чем пахло вокруг, но мае казалось, что меня завалили ворохом веток, смоченных душистым дождем. Лианы цеплялись за наши головы.

И то тут, то там на откосах дороги высовывался из-под камня какой-нибудь мохнатый цветок и с любопытством смотрел на нашу линейку и на серых лошадей, задравших головы и выступавших торжественно, как на параде, чтобы не сорваться вскачь и не раскатить линейку. — Вон ящерица! — сказала мама. Где? — Вон там. Видишь орешник? А налево — красный камень в траве. Смотри выше.

Видишь желтый венчик? Это азалия. Чуть правее азалии, на поваленном буке, около самого корня. Вон, видишь, такой мохнатый рыжий корень в сухой земле и каких-то крошечных синих цветах? Так вот рядом с ним. Я увидел ящерицу. Но пока я её нашел, я проделал чудесное путешествие по орешнику, красному камню, цветку азалии и поваленному буку. «Так вот он какой, Кавказ!» — подумал я.

— Тут рай! — повторил извозчик, сворачивая с шоссе на травянистую узкую просеку в лесу. — Сейчас распряжем коней, будем купаться. Мы въехали в такую чащу и ветки так били нас по лицу, что пришлось остановить лошадей, слезть с линейки и идти дальше пешком. Линейка медленно ехала следом за нами. Мы вышли на поляну в зеленом ущелье.

Как белые острова, стояли в сочной траве толпы высоких одуванчиков. Под густыми буками мы увидели старый пустой сарай. Он стоял на берегу шумной горной речонки. Она туго переливала через камни прозрачную воду, шипела и уволакивала вместе с водой множество воздушных пузырей. Пока извозчик распрягал и ходил с отцом за хворостом для костра, мы умылись в реке.

Лица наши после умывания горели жаром. Мы хотели тотчас идти вверх по реке, но мама расстелила на траве скатерть, достала провизию и сказала, что, пока мы не поедим, она никуда нас не пустит. Я, давясь, съел бутерброды с ветчиной и холодную рисовую кашу с изюмом, но оказалось, что я совершенно напрасно торопился — упрямый медный чайник никак не хотел закипать на костре.

Должно быть, потому, что вода из речушки была совершенно ледяная. Потом чайник вскипел так неожиданно и бурно, что залил костер. Мы напились крепкого чая и начали торопить отца, чтобы идти в лес. Извозчик сказал, что надо быть настороже, потому что в лесу много диких кабанов. Он объяснил нам, что если мы увидим вырытые в земле маленькие ямы, то это и есть места, где кабаны спят по ночам. Мама заволновалась — идти с нами она не могла, у нее была одышка, — но извозчик успокоил её, заметив, что кабана нужно нарочно раздразнить, чтобы он бросился на человека. Мы ушли вверх по реке. Мы продирались сквозь чащу, поминутно останавливались и звали друг друга, чтобы показать гранитные бассейны, выбитые рекой, — в них синими искрами проносилась форель, — огромных зеленых жуков с длинными усами, пенистые ворчливые водопады, хвощи выше нашего роста, заросли лесной анемоны и полянки с пионами. Боря наткнулся на маленькую пыльную яму, похожую на детскую ванну. Мы осторожно обошли её. Очевидно, это было место ночевки дикого кабана. Отец ушел вперед. Он начал звать нас. Мы пробрались к нему сквозь крушину, обходя огромные мшистые валуны. Отец стоял около странного сооружения, заросшего ежевикой. Четыре гладко обтесанных исполинских камня были накрыты, как крышей, пятым обтесанным камнем. Получался каменный дом. В одном из боковых камней было пробито отверстие, но такое маленькое, что даже я не мог в него пролезть. Вокруг было несколько таких каменных построек. — Это долмены, — сказал отец. — Древние могильники скифов. А может быть, это вовсе и не могильники. До сих пор ученые не могут узнать, кто, для чего и как строил эти долмены.

Я был уверен, что долмены — это жилища давно вымерших карликовых людей. Но я не сказал об этом отцу, так как с нами был Боря: он поднял бы меня на смех.

В Геленджик мы возвращались совершенно сожженные солнцем, пьяные от усталости и лесного воздуха. Я уснул и сквозь сон почувствовал, как на меня дохнуло жаром, и услышал отдаленный ропот моря. С тех пор я сделался в своем воображении владельцем еще одной великолепной страны — Кавказа. Началось увлечение Лермонтовым, абреками, Шамилем.

Мама опять встревожилась. Сейчас, в зрелом возрасте, я с благодарностью вспоминаю о детских своих увлечениях. Они научили меня многому. Но я был совсем не похож на захлебывающихся слюной от волнения шумных и увлекающихся мальчиков, никому не дающих покоя. Наоборот, я был очень застенчивый и со своими увлечениями ни к кому не приставал.

povestozhizni

Источник: http://www.school-essays.info/kratkoe-soderzhanie-povest-o-zhizni-kratkie-soderzhaniya-proizvedenij-po-glavam/

Краткое содержание: Гардемарин (Паустовский)

глава из книги «Повесть о жизни»

Повествование начинается с описания весны в городе Киеве, где К. Паустовский провел дет­ские годы. С теплотой и лиризмом он описывает пробуждение природы.

«На Бибиковском буль­варе распускались клейкие пирамидальные то­поля. Они наполняли окрестные улицы запахом ладана.

Каштаны выбрасывали первые листья — прозрачные, измятые покрытые рыжеватым пу­хом… Майские жуки и бабочки залетали в ваго­ны трамваев. По ночам в палисадниках пели со­ловьи».

Среди всей этой красоты совершенно ненуж­ными казались мальчику Косте поездки за го­род. И он не мог понять пристрастия матери обя­зательно вывозить детей на выходные в дачные места — Боярку, Пущу Водицу или Дарницу.

Он скучал среди однообразных дачных участков, равнодушно смотрел в боярском лесу на «чах­лую аллею поэта Надсона и не любил Дарницу за вытоптанную землю около сосен и сыпучий пе­сок, перемешанный с окурками».

Гораздо силь­нее будоражил его утопающий в сирени и топо­лином пуху Киев.

Наибольший восторг у мальчика вызывали сады, где он пропадал все дни напролет. Там он играл, читал, учил уроки и знал все укромные уголки. Домой он приходил лишь обедать и но­чевать.

Садов и парков в Киеве было много — Бо­танический, Царский и Купеческий сады, где все лето играл оркестр, и ничто не мешало слу­шать музыку, кроме протяжных пароходных гудков, доносившихся с Днепра. Но больше все­го Костя любил Мариинский парк, что нависал над Днепром.

«Стены лиловой и белой сирени высотой в три человеческих роста звенели и ка­чались от множества пчел. Среди лужаек били фонтаны».

Именно в этом Мариинском парке мальчик однажды увидел человека, который отравил его мечтами «о несбыточном будущем». Костя сидел там вместе с сестрой Галей и читал «Остров со­кровищ» Стивенсона. Галя тоже читала книгу.

Возле брата и сестры остановилась незнакомая девочка с бантами в волосах и стала прыгать че­рез веревочку. Галю — близорукую, добрую и доверчивую, она не потревожила. А Косте не­знакомка мешала. И он потряс сирень, возле ко­торой они сидели, и на девочек посыпались кап­ли от прошедшего недавно дождя.

Галя смахнула с книги капли и продолжала читать. А незнакомка показала ему язык и убежала.

И в эту минуту Костя заметил, что «по аллее легко шел высокий гардемарин с загорелым спо­койным лицом. Прямой черный палаш висел у него на лакированном поясе. Черные ленточки с бронзовыми якорями развевались от тихого вет­ра. Он был весь в черном. Только яркое золото нашивок оттеняло его строгую форму».

В сухопутном Киеве, где жители почти не ви­дели моряков, гардемарин показался мальчику пришельцем из далекого легендарного мира крылатых кораблей, «из мира всех океанов, мо­рей, всех портовых городов, всех ветров и всех очарований, какие связаны были с живописным трудом мореплавателей».

Когда гардемарин прошел мимо, Костя под­нялся и пошел за ним следом. Галя по близору­кости не заметила исчезновения брата. А для Ко­сти этот человек стал воплощением всей его мечты. Он давно мечтал о морских путешестви­ях.

Он часто воображал себе моря, «туманные и золотые от вечернего штиля, далекие плаванья, когда весь мир сменяется, как быстрый калейдо­скоп за стеклами иллюминатора».

«Боже мой, если бы кто-нибудь догадался подарить мне хотя бы кусок окаменелой ржавчины, отбитой от ста­рого якоря! Я бы хранил его, как драгоцен­ность».

Гардемарин оглянулся. На черной ленточке его бескозырки Костя прочел непонятное и зага­дочное для него слово «Азимут». Позже он узнал, что это название учебного корабля Балтийского флота.

Читайте также:  Краткое содержание рассказов александра волкова за 2 минуты

Так они и шли сперва по Елизаветинской ули­це, потом по Институтской и Николаевской. Гардемарин изящно и небрежно отдавал честь пехотным офицерам. А Костя ощущал жгучий стыд за этих мешковатых сухопутных вояк.

Гардемарин несколько раз оглядывался, а за­тем остановился, подозвал мальчика и попытал­ся выяснить, почему тот за ним идет.

«Маль­чик, — спросил он насмешливо, — почему вы тащитесь за мной на буксире?» Покрасневший от смущения Костя ничего не ответил. Но гарде­марину и так все было понятно.

«Все ясно: он мечтает быть моряком, — догадался гардема­рин, говоря почему-то обо мне в третьем лице». «Я близорукий», — ответил мальчик, упавшим голосом.

Гардемарин положил ему на плечо худую ру­ку и предложил дойти до Крещатика. Они по­шли рядом, но Костя не решался поднять глаза и видел лишь «начищенные до невероятного блеска ботинки гардемарина».

На Крещатике гардемарин завел мальчика в кондитерскую и заказал две порции фисташко­вого мороженого и два стакана воды. Мороженое они съели молча. Затем гардемарин достал из бу­мажника фотографию великолепного корвета с парусной оснасткой и широкой трубой и пода­рил Косте на память, объяснив, что это его ко­рабль, на котором он ходил в Ливерпуль.

Потом он крепко пожал мальчику руку и ушел. А Костя посидел еще немного, пока на него не начали оглядываться «потные соседи в канотье».

Тогда он вышел и побежал в Мариинский парк, где оставил сестру. Но скамейка была пус­та. Галя ушла. Костя решил, что гардемарин его пожалел и «впервые узнал, что жалость оставля­ет в душе горький осадок».

После этой встречи желание сделаться моря­ком мучило его несколько лет. Он рвался к мо­рю. Первый раз он видел его в Новороссийске, куда ездил на несколько дней с отцом. Но этого ему было недостаточно.

Он часами просиживал над атласом, рассмат­ривал берега морей и океанов, выискивал неизве­стные приморские городки, мысы, острова, устья рек. Костя придумал сложную игру. Он составил длинный список пароходов со звучными названи­ями: «Полярная звезда», «Вальтер Скотт», «Хинган», «Сириус». В своем воображении он был вла­дельцем самого большого флота в мире.

Он представлял, что сидит у себя в пароход­ной конторе, «в дыму сигарет, среди пестрых плакатов и расписаний». Окна этой конторы вы­ходили, естественно, на набережную. И прямо около них торчали желтые мачты пароходов, а за стенами шумели добродушные вязы. «Паро­ходный дым развязно влетал в окна, смешива­ясь с запахом гнилого рассола и новеньких весе­лых рогож».

Мальчик придумывал для своих пароходов список удивительных рейсов. Они не пропуска­ли ни одного самого забытого и отдаленного уголка земли. И посещали даже остров Тристан де’Акунью.

Он снимал пароходы с одного рейса и перебра­сывал на другой. И безошибочно знал, где в дан­ный момент находится каждый из его кораблей. «Знал где сегодня “Адмирал Истомин”, а где “Летучий голландец”: “Истомин” грузит бананы в Сингапуре, а “Летучий голландец” разгружает муку на Фарерских островах».

Для того чтобы руководить таким обширным предприятием, ему требовалось множество раз­личных знаний. Мальчик зачитывался словаря­ми и путеводителями, судовыми справочниками и всем, что имело хотя бы отдаленное отношение к морю.

Это всепоглощающее увлечение вскоре нача­ло вызывать тревогу у Костиной мамы. Именно тогда он впервые услышал от нее слово «менин­гит».

«Он дойдет бог знает до чего со своими игра­ми, — сказала однажды мама. — Как бы это не кончилось менингитом».

Костя слышал, что менингит — болезнь маль­чиков, которые «слишком рано научились чи­тать». И лишь усмехнулся в ответ на мамины страхи.

В конце концов родители решили поехать на лето всей семьей к морю. Впоследствии Костя понял, что этой поездкой мама надеялась выле­чить сына от его увлечения. Она думала, что он, как это чаще всего бывает, будет разочарован не­посредственным столкновением с тем, к чему так страстно стремился в своих мечтах. И она оказалась права, но лишь отчасти.

Книга К. Г. Паустовского «Повесть о жизни» является автобиографическим произведением. То есть произведением, в котором автор повест­вует о себе самом и событиях своей жизни.

Она включает в себя пять повестей, которые были на­писаны им на протяжении нескольких лет и охватывают длительный период жизни авто­ра — от раннего детства, которое прошло в горо­де Киеве, до зрелых годов.

Он описывает все тя­готы, которые выпали на его долю в годы революции и гражданской войны. Свои скита­ния по югу России, Кавказу и Закавказью.

«Гардемарин» — это глава из повести «Дале­кие годы», целиком посвященной детским и от­роческим годам К. Паустовского. В этой главе автор рассказывает нам о своей заветной маль­чишеской мечте — мечте о дальних странстви­ях, путешествиях, морских приключениях.

Мечте яркой и недостижимой, не отпускавшей его долгие годы. Хотя он знал, что никогда не сможет воплотить ее в жизнь. Ему, скромному и стеснительному мальчику со слабым зрением, никогда не стать моряком.

Но чем больше он это понимал, тем острее волновало его все, что свя­зано с морем. И неизвестно как оказавшийся в сухопутном Киеве гардемарин стал для маль­чика воплощением всех его мечтаний. Костя и сам не знает, зачем и почему он идет за ним.

Когда тот задает ему этот вопрос, он не находит ответа. Он просто не может не идти. Сама мечта манит его своим крылом.

Но гардемарин понимает все без слов. Когда-то он, наверное, и сам был таким же мальчишкой, отчаянно мечтавшим о море. И ему понятны вол­нение и восторг незнакомого мальчика. Он ни­чем не может ему помочь, но он понимает его мечту, его увлеченность и непреодолимое стрем­ление к морю и не может просто от него отмах­нуться.

Он приводит Костю в кондитерскую, угощает мороженым и дарит фотографию своего кораб­ля. Косте кажется, что этот поступок был про­диктован жалостью, и эта жалость оставляет в его душе горький осадок.

Но это не просто жалость взрослого человека к наивному и восторженному мальчишке. В по­ступке гардемарина чувствуется деликатное уважение к человеку, способному мечтать и стремиться к достижению своей мечты, несмо­тря ни на что.

На этой странице искали :

  • паустовский стальное колечко краткое содержание
  • стальное колечко краткое содержание
  • паустовский Гардемарин
  • к паустовский стальное колечко краткое содержание
  • паустовский гардемарины

Сохрани к себе на стену!

Источник: http://vsesochineniya.ru/kratkoe-soderzhanie-gardemarin-paustovskij.html

Краткий пересказ — Повесть о лесах — Паустовский

К. Паустовский — «Повесть о лесах». В «Повести о ле­сах» К. Паустовский размышляет о месте природы в жизни человека и о роли человека в жизни природы. Тема русской природы сливается в повести с темой России, с темой русской культуры, музыки, с размышлением о судьбе народа.

Образ лесов в повести является символическим, это поэтический образ всей России. Удивительно переплетено в произведении прошлое и настоящее. В первой главе мы видим справедливое негодование П. И. Чайковского, великого русского компози­тора, пытающегося предотвратить вырубку леса.

Он пытает­ся выкупить этот лес у предприимчивого купца Трощенко, пы­тается искать помощи у губернатора. Однако все попытки тщетны — на участке начинают работать лесорубы. «От под­ножия сосны, согнувшись, как воры, разбегались лесорубы. Внезапно вся сосна, от корней до вершины, вздрогнула и зас­тонала. Чайковский явственно слышал этот стон.

Вершина сосны качнулась, дерево начало медленно клониться к дороге и вдруг рухнуло, круша соседние сосны, ломая березы. С тяж­ким гулом сосна ударилась о землю, затрепетала всей хвоей и замерла. Лошади попятились и захрапели. Это был миг, один только страшный миг смерти могучего дерева, жившего здесь двести лет. Чайковский стиснул зубы.

Чайковский подошел к вершине поваленной сосны. Она лежала горой сочной и тем­ной хвои. На хвое еще сохранился блеск, свойственный тем воздушным просторам, где эта хвоя только что дрожала под ветерком. Толстые сломанные ветки, покрытые прозрачной желтоватой пленкой, были полны смолы. От ее запаха перши­ло в горле.

Тут же лежали обломанные сосной ветки берез. Чай­ковский вспомнил, как березы пытались удержать падающую сосну, принять ее на свои гибкие стволы, чтобы смягчить смер­тельное падение, — от него далеко окрест дрогнула земля. Он быстро пошел домой. То справа, то слева, то позади слышался гул падающих стволов. И все так же тупо ухала земля.

Птицы метались над порубкой. Даже облака, казалось, ускорили свой бег в равнодушной ко всему небесной синеве. Чайковский все ускорял шаги. Он почти бежал.

Подлость! — бормотал он. — Мерзость чудовищная! Кто дал право человеку калечить и безобразить землю ради того, чтобы какой-то Трощенко слюнявил по ночам ассигнации? Есть вещи, которые не оценить ни рублями, ни миллиардами рублей.

Неужели так трудно понять там, в Петербурге, этим многомудрым государственным мужам, что могущество стра­ны — не в одном материальном богатстве, но и в душе народа! Чем шире, свободнее эта душа, тем большего величия и силы достигает государство. А что воспитывает широту духа, как не эта удивительная природа! Ее нужно беречь, как мы бере­жем самую жизнь человека.

Потомки никогда не простят нам опустошения земли, надругательства над тем, что по праву принадлежит не только нам, но и им. Вот они где, «промотав­шиеся отцы!..».

Такое же отношение к природе мы видим и у людей нового поколения. Николай Никитич умер, когда погиб разрушен­ный ветром и ливнем его любимый сад.

Писатель Леонтьев отдыхает душой, устроившись на время лесничим. Становится лесоводом Коля, вернувшийся в родной город из Ленин­града. Тонко чувствует и понимает родную природу Анфиса.

Делу защиты и изучения природы посвящает свою жизнь Марья Трофимовна.

Но вот началась Великая Отечественная война, и враги беспощадно расправляются и с природой, и с русской куль­турой. С болью в сердце Леонтьев следил за гибелью лесов. «Он знал, что гитлеровцы начисто вырубили великолепные дубравы на Украине.

Он видел леса, похожие на исполинские кладбища, где к небу поднимались обугленные стволы, ли­шенные ветвей. В Смоленской области он видел опытный лес из лиственницы. Фашисты свели его весь, до последнего де­рева.

Это был, как выражались лесоводы, классический лес: необыкновенной мощи, чистоты и прелести».

Варварски относятся немцы и к великой русской культу­ре. Так, Аграфена не может вынести мысли о том, что в доме Чайковского расположились немцы. Один из них, открыв рояль, дурачась, бьет по клавишам ногами.

И, сталкивая нем­ца, она защищает Чайковского, свою историю, свою вели­кую культуру. Аграфена погибает, но остается молодое поко­ление — Коля, Анфиса, сблизившийся с ними писатель Ле­онтьев. И есть преемственность поколений. Этим людям так­же дороги русские леса и русская культура.

«Чехов устами доктора Астрова выразил одну из своих совершенно удиви­тельных по меткости мыслей о том, что леса учат человека по­нимать прекрасное.

В лесах с наибольшей выразительностью предстают перед нами величавая красота и могущество при­роды, усиленные некоторой дымкой таинственности», — за­мечает один из героев, профессор Петр Максимович в финале произведения.

Таким образом, «Повесть о лесах» — это изображение по­пытки преодоления глобального конфликта между человеком и природой. В произведении звучит идея возможности гармо­нического сосуществования человека и природы. Природа становится для героев Паустовского источником духовных сил, надеждой, любовью.

Русская природа, по мысли писате­ля, во многом определяет русскую душу, природа неразрывно связана с русской культурой, искусством. Искусство, по мысли писателя, — это творческая попытка человека создать красоту, подобную той, которую создает природа. Искусство, таким образом, в определенном смысле уподобляется приро­де.

И важна мысль автора о том, что мы должны не допускать варварства как по отношению к природе, так и по отношению к искусству.

Здесь искали:

  • повесть о лесах
  • https://yandex ru/clck/jsredir?from=yandex ru;search;web;;&text=&etext=1826 fTKfRxPd5ChAEapfD4PmJG5qGhlMz-3VJHks0NGDwgUd1AHItk_HqV8g-sEGjiNL b3f6beb2a842ce3778f0551a4cc4f4f9594b0451&uuid=&state=_BLhILn4SxNIvvL0W45KSic66uCIg23qh8iRG98qeIXme

Источник: http://sochineniye.ru/kratkij-pereskaz-povest-o-lesah-paustovskij/

«Повесть о жизни» Паустовского в кратком изложении на Сёзнайке.ру

Однажды весной я сидел в Мариинском парке и читал «Остров сокровищ» Стивенсона. Сестра Галя сидела рядом и тоже читала. Ее летняя шляпа с зелеными лентами, лежала на скамейке. Ветер шевелил ленты, Галя была близорукая, очень доверчивая, и вывести её из добродушного состояния было почти невозможно.

Утром прошел дождь, но сейчас над нами блистало чистое небо весны. Только с сирени слетали запоздалые капли дождя.

Читайте также:  Краткое содержание басни ворона и лисица крылова точный пересказ сюжета за 5 минут

Девочка с бантами в волосах остановилась против нас и начала прыгать через веревочку. Она мне мешала читать. Я потряс сирень. Маленький дождь шумно посыпался на девочку и на Галю. Девочка показала мне язык и убежала, а Галя стряхнула с книги капли дождя и продолжала читать.

И вот в эту минуту я увидел человека, который надолго отравил меня мечтами о несбыточном моем будущем.

По аллее легко шел высокий гардемарин с загорелым спокойным лицом. Прямой черный палаш висел у него на лакированном поясе. Черные ленточки с бронзовыми якорями развевались от тихого ветра. Он был весь в черном. Только яркое золото нашивок оттеняло его строгую форму.

В сухопутном Киеве, где мы почти не видели моряков, это был пришелец из далекого легендарного мира крылатых кораблей, фрегата «Паллада», из мира всех океанов, морей, всех портовых городов, всех ветров и всех очарований, какие связаны были с живописным трудом мореплавателей. Старинный палаш с черным эфесом как будто появился в Мариинском парке со страниц Стивенсона.

Гардемарин прошел мимо, хрустя по песку. Я поднялся и пошел за ним. Галя по близорукости не заметила моего исчезновения.

Вся моя мечта о море воплотилась в этом человеке. Я часто воображал себе моря, туманные и золотые от вечернего штиля, далекие плаванья, когда весь мир сменяется, как быстрый калейдоскоп, за стеклами иллюминатора. Боже мой, если бы кто-нибудь догадался подарить мне хотя бы кусок окаменелой ржавчины, отбитой от старого якоря! Я бы хранил его, как драгоценность.

Гардемарин оглянулся. На черной ленточке его бескозырки я прочел загадочное слово: «Азимут». Позже я узнал, что так назывался учебный корабль Балтийского флота.

Я шел за ним по Елизаветинской улице, потом по Институтской и Николаевской. Гардемарин изящно и небрежно отдавал честь пехотным офицерам. Мне было стыдно перед ним за этих мешковатых киевских вояк.

Несколько раз гардемарин оглядывался, а на углу Меринговской остановился и подозвал меня.

— Мальчик, — спросил он насмешливо, — почему вы тащились за мной на буксире?

Я покраснел и ничего не ответил.

— Все ясно: он мечтает быть моряком, — догадался гардемарин, говоря почему-то обо мне в третьем лице.

— Я близорукий, — ответил я упавшим голосом. Гардемарин положил мне на плечо худую руку.

— Дойдем до Крещатика.

Мы пошли рядом. Я боялся поднять глаза и видел только начищенные до невероятного блеска крепкие ботинки гардемарина.

На Крещатике гардемарин зашел со мной в кофейную Семадени, заказал две порции фисташкового мороженого и два стакана воды. Нам подали мороженое на маленький трехногий столик из мрамора. Он был очень холодный и весь исписан цифрами: у Семадени собирались биржевые дельцы и подсчитывали на столиках свои прибыли и убытки.

Мы молча съели мороженое. Гардемарин достал из бумажника фотографию великолепного корвета с парусной оснасткой и широкой трубой и протянул мне.

— Возьмите на память. Это мой корабль. Я ходил на нем в Ливерпуль.

Он крепко пожал мне руку и ушел. Я посидел еще немного, пока на меня не начали оглядываться потные соседи в канотье. Тогда я неловко вышел и побежал в Мариинский парк. Скамейка была пуста. Галя ушла. Я догадался, что гардемарин меня пожалел, и впервые узнал, что жалость оставляет в душе горький осадок.

После этой встречи желание сделаться моряком мучило меня много лет. Я рвался к морю. Первый раз я видел его мельком в Новороссийске, куда ездил на несколько дней с отцом. Но этого было недостаточно.

Часами я просиживал над атласом, рассматривал побережья океанов, выискивал неизвестные приморские городки, мысы, острова, устья рек.

Я придумал сложную игру. Я составил длинный список пароходов со звучными именами: «Полярная звезда», «Вальтер Скотт», «Хинган», «Сириус». Список этот разбухал с каждым днем. Я был владельцем самого большого флота в мире.

Конечно, я сидел у себя в пароходной конторе, в дыму сигар, среди пестрых плакатов и расписаний. Широкие окна выходили, естественно, на набережную. Желтые мачты пароходов торчали около самых окон, а за стенами шумели добродушные вязы. Пароходный дым развязно влетал в окна, смешиваясь с запахом гнилого рассола и новеньких, веселых рогож.

Я придумал список удивительных рейсов для своих пароходов. Не было самого забытого уголка земли, куда бы они не заходили. Они посещали даже остров Тристан да-Кунью.

Я снимал пароходы с одного рейса и посылал на другой. Я следил за плаваньем своих кораблей и безошибочно знал, где сегодня «Адмирал Истомин», а где «Летучий голландец»: «Истомин» грузит бананы в Сингапуре, а «Летучий голландец» разгружает муку на Фарерских островах.

Для того чтобы руководить таким обширным пароходным предприятием, мне понадобилось много знаний. Я зачитывался путеводителями, судовыми справочниками и всем, что имело хотя бы отдаленное касательство к морю.

Тогда впервые я услышал от мамы слово «менингит».

— Он дойдет бог знает до чего со своими играми, — сказала однажды мама. — Как бы все это не кончилось менингитом.

Я слышал, что менингит — это болезнь мальчиков, которые слишком рано научились читать. Поэтому я только усмехнулся на мамины страхи.

Все окончилось тем, что родители решили поехать всей семьей на лето к морю.

Теперь я догадываюсь, что мама надеялась вылечить меня этой поездкой от чрезмерного увлечения морем. Она думала, что я буду, как это всегда бывает, разочарован от непосредственного столкновения с тем, к чему я так страстно стремился в мечтах. И она была права, но только отчасти.

Однажды мама торжественно объявила, что на днях мы на все лето уезжаем на Черное море, в маленький городок Геленджик, вблизи, Новороссийска.

Нельзя было, пожалуй, выбрать лучшего места, чем Геленджик, для того чтобы разочаровать меня в моем увлечении морем и югом.

Геленджик был тогда очень пыльным и жарким городком без всякой растительности. Вся зелень на много километров вокруг была уничтожена жестокими новороссийскими ветрами — норд-остами. Только колючие кусты держи-дерева и чахлая акация с желтыми сухими цветочками росли в палисадниках. От высоких гор тянуло зноем. В конце бухты дымил цементный завод.

Но геленджикская бухта была очень хороша. В прозрачной и теплой её воде плавали, как розовые и голубые цветы, большие медузы. На песчаном дне лежали пятнистые камбалы и пучеглазые бычки. Прибой выбрасывал на берег красные водоросли, гнилые поплавки-балберки от рыбачьих сетей и обкатанные волнами куски темно-зеленых бутылок.

Море после Геленджика не потеряло для меня своей прелести. Оно сделалось только более простым и тем самым более прекрасным, чем в моих нарядных мечтах.

В Геленджике я подружился с пожилым лодочником Анастасом. Он был грек, родом из города Воло. У него была новая парусная шлюпка, белая с красным килем и вымытым до седины решетчатым настилом.

Анастас катал на шлюпке дачников. Он славился ловкостью и хладнокровием, и мама иногда отпускала меня одного с Анастасом.

Однажды Анастас вышел со мной из бухты в открытое море. Я никогда не забуду того ужаса и восторга, какие я испытал, когда парус, надувшись, накренил шлюпку так низко, что вода понеслась на уровне борта. Шумящие огромные валы покатились навстречу, просвечивая зеленью и обдавая лицо соленой пылью.

Я схватился за ванты, мне хотелось обратно на берег, но Анастас, зажав трубку зубами, что-то мурлыкал, а потом спросил:

— Почем твоя мама отдала за эти чувяки? Ай, хороши чувяки!

Он кивнул на мои мягкие кавказские туфли — чувяки. Ноги мои дрожали. Я ничего не ответил. Анастас зев нул и сказал:

— Ничего! Маленький душ, теплый душ. Обедать будешь с аппетитом. Не надо будет просить — скушай за папу-маму!

Он небрежно и уверенно повернул шлюпку. Она зачерпнула воду, и мы помчались в бухту, ныряя и выскакивая на гребни волн. Они уходили из-под кормы с грозным шумом. Сердце у меня падало и обмирало.

Неожиданно Анастас запел. Я перестал дрожать и с недоумением слушал эту песню:

От Батума до Сухума -Ай-вай-вай!

От Сухума до Батума -Ай-вай-вай!

Бежал мальчик, тащил ящик -Ай-вай-вай!

Упал мальчик, разбил ящик -Ай-вай-вай!

Под эту песню мы спустили парус и с разгона быстро подошли к пристани, где ждала бледная мама. Анастас поднял меня на руки, поставил на пристань и сказал:

— Теперь он у вас соленый, мадам. Уже имеет к морю привычку.

Однажды отец нанял линейку, и мы поехали из Геленджика на Михайловский перевал.

Сначала щебенчатая дорога шла по склону голых и пыльных гор. Мы проезжали мосты через овраги, где не было ни капли воды. На горах весь день лежали, зацепившись за вершины, одни и те же облака из серой сухой ваты.

Мне хотелось пить. Рыжий извозчик-казак оборачивался и говорил, чтобы я повременил до перевала — там я напьюсь вкусной и холодной воды. Но я не верил извозчику. Сухость гор и отсутствие воды пугали меня. Я с тоской смотрел на темную и свежую полоску моря. Из него нельзя было напиться, но, по крайней мере, можно било выкупаться в его прохладной воде.

Дорога подымалась все выше. Вдруг в лицо нам потянуло свежестью.

— Самый перевал! — сказал извозчик, остановил лошадей, слез и подложил под колеса железные тормоза.

С гребня горы мы увидели огромные и густые леса. Они волнами тянулись по горам до горизонта. Кое-где из зелени торчали красные гранитные утесы, а вдали я увидел вершину, горевшую льдом и снегом.

— Норд-ост сюда не достигает, — сказал извозчик. — Тут рай!

Линейка начала спускаться. Тотчас густая тень накрыла нас. Мы услышали в непролазной чаще деревьев журчание воды, свист птиц и шелест листвы, взволнованной полуденным ветром.

Чем ниже мы спускались, тем гуще делался лес и тенистее Дорога. Прозрачный ручей уже бежал по её обочине. Он перемывал разноцветные камни, задевал своей струей лиловые цветы и заставлял их кланяться и дрожать, но не мог оторвать от каменистой земли и унести с собою вниз, в ущелье.

Мама набрала воды из ручья в кружку и дала мне напиться. Вода была такая холодная, что кружка тотчас покрылась потом.

— Пахнет озоном, — сказал отец.

Я глубоко вздохнул. Я не знал, чем пахло вокруг, но мае казалось, что меня завалили ворохом веток, смоченных душистым дождем.

Лианы цеплялись за наши головы. И то тут, то там на откосах дороги высовывался из-под камня какой-нибудь мохнатый цветок и с любопытством смотрел на нашу линейку и на серых лошадей, задравших головы и выступавших торжественно, как на параде, чтобы не сорваться вскачь и не раскатить линейку.

— Вон ящерица! — сказала мама. Где?

— Вон там. Видишь орешник? А налево — красный камень в траве. Смотри выше. Видишь желтый венчик? Это азалия. Чуть правее азалии, на поваленном буке, около самого корня. Вон, видишь, такой мохнатый рыжий корень в сухой земле и каких-то крошечных синих цветах? Так вот рядом с ним.

Я увидел ящерицу. Но пока я её нашел, я проделал чудесное путешествие по орешнику, красному камню, цветку азалии и поваленному буку.

«Так вот он какой, Кавказ!» — подумал  я.

— Тут рай! — повторил извозчик, сворачивая с шоссе на травянистую узкую просеку в лесу. — Сейчас распряжем коней, будем купаться.

Мы въехали в такую чащу и ветки так били нас по лицу, что пришлось остановить лошадей, слезть с линейки и идти дальше пешком. Линейка медленно ехала следом за нами.

Мы вышли на поляну в зеленом ущелье. Как белые острова, стояли в сочной траве толпы высоких одуванчиков. Под густыми буками мы увидели старый пустой сарай. Он стоял на берегу шумной горной речонки. Она туго переливала через камни прозрачную воду, шипела и уволакивала вместе с водой множество воздушных пузырей.

Пока извозчик распрягал и ходил с отцом за хворостом для костра, мы умылись в реке. Лица наши после умывания горели жаром.

Мы хотели тотчас идти вверх по реке, но мама расстелила на траве скатерть, достала провизию и сказала, что, пока мы не поедим, она никуда нас не пустит.

Я, давясь, съел бутерброды с ветчиной и холодную рисовую кашу с изюмом, но оказалось, что я совершенно напрасно торопился — упрямый медный чайник никак не хотел закипать на костре. Должно быть, потому, что вода из речушки была совершенно ледяная.

Потом чайник вскипел так неожиданно и бурно, что залил костер. Мы напились крепкого чая и начали торопить отца, чтобы идти в лес. Извозчик сказал, что надо быть настороже, потому что в лесу много диких кабанов. Он объяснил нам, что если мы увидим вырытые в земле маленькие ямы, то это и есть места, где кабаны спят по ночам.

Мама заволновалась — идти с нами она не могла, у нее была одышка, — но извозчик успокоил её, заметив, что кабана нужно нарочно раздразнить, чтобы он бросился на человека.

Мы ушли вверх по реке. Мы продирались сквозь чащу, поминутно останавливались и звали друг друга, чтобы показать гранитные бассейны, выбитые рекой, — в них синими искрами проносилась форель, — огромных зеленых жуков с длинными усами, пенистые ворчливые водопады, хвощи выше нашего роста, заросли лесной анемоны и полянки с пионами.

Боря наткнулся на маленькую пыльную яму, похожую на детскую ванну. Мы осторожно обошли её. Очевидно, это было место ночевки дикого кабана.

Отец ушел вперед. Он начал звать нас. Мы пробрались к нему сквозь крушину, обходя огромные мшистые валуны.

Отец стоял около странного сооружения, заросшего ежевикой. Четыре гладко обтесанных исполинских камня были накрыты, как крышей, пятым обтесанным камнем. Получался каменный дом. В одном из боковых камней было пробито отверстие, но такое маленькое, что даже я не мог в него пролезть. Вокруг было несколько таких каменных построек.

— Это долмены, — сказал отец. — Древние могильники скифов. А может быть, это вовсе и не могильники. До сих пор ученые не могут узнать, кто, для чего и как строил эти долмены.

Я был уверен, что долмены — это жилища давно вымерших карликовых людей. Но я не сказал об этом отцу, так как с нами был Боря: он поднял бы меня на смех.

В Геленджик мы возвращались совершенно сожженные солнцем, пьяные от усталости и лесного воздуха. Я уснул и сквозь сон почувствовал, как на меня дохнуло жаром, и услышал отдаленный ропот моря.

С тех пор я сделался в своем воображении владельцем еще одной великолепной страны — Кавказа. Началось увлечение Лермонтовым, абреками, Шамилем. Мама опять встревожилась.

Сейчас, в зрелом возрасте, я с благодарностью вспоминаю о детских своих увлечениях. Они научили меня многому.

Но я был совсем не похож на захлебывающихся слюной от волнения шумных и увлекающихся мальчиков, никому не дающих покоя. Наоборот, я был очень застенчивый и со своими увлечениями ни к кому не приставал.

Источник: http://www.seznaika.ru/literatura/kratkoe-soderjanie/5574-povest-o-jizni-paustovskogo-v-kratkom-izlojenii

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector