Краткое содержание рассказов аркадия аверченко за 2 минуты

Читать

Краткое содержание рассказов Аркадия Аверченко за 2 минуты

Посвящаю Лиде Терентьевой

Подперев руками голову, я углубился в «Историю французской революции» и забыл все на свете.

Сзади меня потянули за пиджак. Потом поцарапали ногтем по спине. Потом под мою руку была просунута глупая морда деревянной коровы. Я делал вид, что не замечаю этих ухищрений. Сзади прибегали к безуспешной попытке сдвинуть стул. Потом сказали:

– Дядя!

– Что тебе, Лидочка?

– Что ты делаешь?

С маленькими детьми я принимаю всегда преглупый тон.

– Я читаю, дитя мое, о тактике жирондистов.

Она долго смотрит на меня.

– Чтобы бросить яркий луч аналитического метода на неясности тогдашней конъюнктуры.

– А зачем?

– Для расширения кругозора и пополнения мозга серым веществом.

– Серым?

– Да. Это патологический термин.

– А зачем?

У нее дьявольское терпение. Свое «а зачем» она может задавать тысячу раз.

– Лида! Говори прямо: что тебе нужно? Запирательство только усилит твою вину.

Женская непоследовательность. Она, вздыхая, отвечает:

– Мне ничего не надо. Я хочу посмотреть картинки.

– Ты, Лида, вздорная, пустая женщина. Возьми журнал и беги в паническом страхе в горы.

– И потом, я хочу сказку.

Около ее голубых глаз и светлых волос «История революции» бледнеет.

– У тебя, милая, спрос превышает предложение. Это не хорошо. Расскажи лучше ты мне.

Она карабкается на колени и целует меня в шею.

– Надоел ты мне, дядька, со сказками. Расскажи да расскажи. Ну, слушай… Ты про Красную Шапочку не знаешь?

Я делаю изумленное лицо:

– Первый раз слышу.

– Ну, слушай… Жила-была Красная Шапочка…

– Виноват… Не можешь ли ты указать точно ее местожительство? Для уяснения, при развитии фабулы.

– А зачем?

– Где она жила?!

Лида задумывается и указывает единственный город, который она знает.

– В этом… В Симферополе.

– Прекрасно! Я сгораю от любопытства слушать дальше.

– …Взяла она маслецо и лепешечку и пошла через лес к бабушке…

– Состоял ли лес в частном владении или составлял казенную собственность?

Чтобы отвязаться, она сухо бросает:

– Казенная. Шла, шла, вдруг из лесу волк!

– По-латыни – Lupus.

– Что?

– Я спрашиваю: большой волк?

– Вот такой. И говорит ей…

Она морщит нос и рычит:

– Кррасная Шапочка… Куда ты идешь?

– Лида! Это неправда! Волки не говорят. Ты обманываешь своего старого, жалкого дядьку.

Она страдальчески закусывает губу:

– Я больше не буду рассказывать сказки. Мне стыдно.

– Ну, я тебе расскажу. Жил-был мальчик…

– А где он жил? – ехидно спрашивает она.

– Он жил у Западных отрогов Урала. Как-то папа взял его и понес в сад, где росли яблоки. Посадил под деревом, а сам влез на дерево рвать яблоки. Мальчик и спрашивает: «Папаша… яблоки имеют лапки?» – «Нет, милый». – «Ну, значит я жабу слопал!»

Рассказ идиотский, нелепый, подслушанный мною однажды у полупьяной няньки. Но на Лиду он производит потрясающее впечатление.

– Ай! Съел жабу?

– Представь себе. Очевидно, притупление вкусовых сосочков. А теперь ступай. Я буду читать.

Минут через двадцать знакомое дергание за пиджак, легкое царапание ногтем – и шепотом:

– Дядя! Я знаю сказку.

Отказать ей трудно. Глаза сияют, как звездочки, и губки топырятся так смешно…

– Ну, ладно. Излей свою наболевшую душу.

– Сказка! Жила-была девочка. Взяла ее мама в сад, где росли эти самые… груши. Влезла на дерево, а девочка под грушей сидит. Хорошо-о. Вот девочка и спрашивает: «Мама! Груши имеют лапки?» – «Нет, детка». – «Ну, значит, я курицу слопала!»

– Лидка! Да ведь это моя сказка!

Дрожа от восторга, она машет на меня руками и кричит:

– Нет, моя, моя, моя! У тебя другая.

– Лида! Знаешь ты, что это – плагиат? Стыдись!

Чтобы замять разговор, она просит:

– Покажи картинки.

– Ладно. Хочешь, я найду в журнале твоего жениха?

– Найди.

Я беру старый журнал, отыскиваю чудовище, изображающее гоголевского Вия, и язвительно преподношу его девочке:

– Вот твой жених.

В ужасе она смотрит на страшилище, а затем, скрыв горькую обиду, говорит с притворной лаской:

– Хорошо-о… Теперь дай ты мне книгу – я твоего жениха найду.

– Ты хочешь сказать: невесту?

– Ну, невесту.

Опять тишина. Влезши на диван, Лида тяжело дышит и все перелистывает книгу, перелистывает…

– Пойди сюда, дядя, – неуверенно подзывает она. – Вот твоя невеста…

Палец ее робко ложится на корявый ствол старой, растрепанной ивы.

– Э, нет, милая. Какая же это невеста? Это дерево. Ты поищи женщину пострашнее.

Опять тишина и частый шорох переворачиваемых листов. Потом тихий, тонкий плач.

– Лида, Лидочка… Что с тобой?

Едва выговаривая от обильных слез, она бросается ничком на книгу и горестно кричит:

– Я не могу… найти… для тебя… страшную… невесту.

Пожав плечами, сажусь за революцию; углубляюсь в чтение.

Тишина… Оглядываюсь.

С непросохшими глазами, Лида держит перед собой дверной ключ и смотрит на меня в его отверстие. Ее удивляет, что если ключ держать к глазу близко, то я виден весь, а если отодвинуть, то только кусок меня.

Кряхтя, она сползает с дивана, приближается ко мне и смотрит в ключ на расстоянии вершка от моей спины.

И в глазах ее сияет неподдельное изумление и любопытство перед неразрешимой загадкой природы…

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=281975&p=1

Открытие Америки / Аркадий Тимофеевич Аверченко

Очевидцы утверждают, что Америка была открыта Христофором Колумбом, прославившимся, кроме того, своей силой и сообразительностью: во время диспута с учеными Колумб в доказательство шарообразной формы Земли раздавил на глазах присутствующих — без всяких приспособлений — куриное яйцо. Все ахнули и поверили Колумбу.

Разрешение на открытие Америки Колумб получил условно, то есть в договоре правительства с Колумбом было сказано буквально так: «Мы, Фердинанд Арагонский с одной стороны и Христофор Колумб с другой, заключили настоящий договор в том, что я, Фердинанд, обязуюсь дать ему, Колумбу, денежные средства и корабли, а он, Колумб, обязуется сесть на эти корабли и плыть куда придется. Кроме того, упомянутый Колумб обязуется наткнуться на первую подвернувшуюся ему землю и открыть ее, за что он получает наместничество и десятую часть доходов с открытых земель».

Относясь чрезвычайно почтительно к памяти талантливого Колумба, мы тем не менее считаем себя обязанными осветить эту личность с совершенно новой стороны, непохожей на ту, которая была бы создана исторической рутиной.

Вот что мы утверждаем:

1) выезжая впервые из гавани Палоса (в Испании), Колумб думал только об отыскании морского пути в Индию, не помышляя даже об открытии какой-то там Америки. Так что тут никакой заслуги с его стороны и не было;

2) во-вторых, никакой Америки даже нельзя было и «открыть», потому что она уже была открыта в Х веке скандинавскими мореходами;

3) и в-третьих, если бы даже скандинавские мореходы не забежали вперед, Колумб все равно никакой Америки не открывал. Пусть проследят читатели все его поведение в деле «открытия Америки».

Он плыл, плыл по океану, пока один матрос не закричал во все горло: «Земля!» Вот кто и должен был бы по-настоящему считаться открывателем Америки — этот честный, незаметный труженик, этот серый герой… А Колумб оттер его, выдвинулся вперед, адмиральский напялил мундир, вылез на берег, утер лоб носовым фуляровым платком и облегченно вздохнул:

— Ффу! Наконец-то я открыл Америку!

Многие будут спорить с нами в этом пункте, многие отвергнут нашего матроса… Хорошо-с. Но у нас есть и другое возражение: в первый свой приезд Колумб никакой Америки не открывал. Вот что он сделал: наткнулся на остров Сан-Сальвадор (Гванагани), вызвал в туземцах удивление и уехал.

Едучи, наткнулся на другой остров — Кубу, высадился, вызвал в туземцах удивление и уехал. Сейчас же наткнулся на третий остров, Гаити, по своей, уже укоренившейся, привычке высадился, вызвал в туземцах удивление и уехал домой, в Испанию.

Спрашивается, где же открытие нового материка, если тщеславный моряк повертелся среди трех островов, вызвал в туземцах удивление и уехал?

Наш скептицизм разделялся многими даже в то время. По крайней мере, когда Колумб вернулся в Испанию и сообщил о своем открытии, некоторые просвещенные люди, знавшие о посещении скандинавами новой страны еще в Х веке, пожимали плечами и, смеясь, язвили Колумба:

— Тоже! Открыл Америку!

С тех пор эта фраза и приобрела смысл иронии и насмешки над людьми, сообщавшими с торжественным видом об общеизвестных фактах.

Что можно поставить Колумбу в заслугу — это умение производить на туземцев впечатление и вызывать в них искреннее удивление.

Правда, нужно признаться, что удивлялись обе стороны: красные индейцы при первой встрече с диким видом рассматривали белых европейцев, а белые европейцы с ошеломленными лицами глядели на красных безбородых людей, у которых вся одежда состояла из собственного скальпа, лихо сдвинутого набекрень.

Налюбовавшись в достаточной мере друг на друга, белые и красные приступили к торгу. Обе расы искренне считали друг друга круглыми дураками.

Белые удивлялись втихомолку:

— И что за идиоты эти дикари! Золотые серьги, кольца и целые слитки они отдают в обмен на грошовое зеркальце или десяток разноцветных стеклянных бус.

А дикари тоже тихонько подталкивали друг друга локтями, хихикали и качали головами с самым безнадежным видом:

— Эти белые смешат нас до упаду своей глупостью: за простой железный кусочек, величиной не более кулака, они отдают целое неразбитое зеркало или целый аршин красного великолепного кумача!

Читайте также:  Краткое содержание бондарев выбор точный пересказ сюжета за 5 минут

С последующими посещениями Колумбом Америки меновая торговля росла и развивалась.

Испанцы привезли индейцам кожи, ружья, порох, рабство и склонность к грабежам и пьянству.

Благодарные индейцы отдаривали их картофелем, табаком и сифилисом.

Обе стороны поквитались, и никто не мог упрекнуть друг друга в отсутствии щедрости: ни Европа, ни Америка.

После третьего плавания в Америку Колумб стал уже подумывать о тихой спокойной жизни без тревог и приключений. В этом ему пришел на помощь сам испанский король Фердинанд: он заковал Колумба в цепи и посадил в тюрьму. Так как в то время всех выдающихся чем-либо людей обыкновенно сжигали, то эта королевская милость Колумбу вызвала у последнего много завистников.

Из них в истории известен Кортес, завоевавший Испании Мексику и снискавший у добродушного короля такое же расположение, как Колумб…

Источник: https://sbavka.livejournal.com/5808.html

Нравственная проблематика рассказов А. Аверченко

Аркадий Аверченко был справедливо признан «ко­ролем смеха». В своих рассказах этот талантливый писатель развенчивал серое, пошлое существование, бичевал пороки людей и действительности. Его произ­ведения наполнены острым комизмом, вызывающим смех.

Тематика рассказов Аверченко многогранна, но все их объединяет острое неприятие писателем по­шлости мысли, пошлости поступка, пошлости чувств. Безжалостно сатирик высмеивает лицемерие, глу­пость, жадность.

В рассказе «Два преступления господина Вопяги-на» перед читателем разворачивается картина на­стоящего судебного действия. Подсудимый Вопягин обвиняется в том, что семнадцатого июня, спрятав­шись в кустах, он подсматривал за купающимися женщинами. Вопягин признает себя виновным, но за­являет о наличии смягчающих вину обстоятельств.

Этими обстоятельствами является то, что Вопягин, прогуливаясь с ружьем рано утром и, «бесплодно про­шатавшись до самого обеда» решил перекусить, для чего он выбрал «теневое местечко», открывающее прекрасный вид на купающихся женщин. Эти обстоя­тельства Вопягин совершенно искренне считает смяг­чающими вину.

Бессовестно рассказывает он судье об увиденном, расписывая все прелести женских тел. Ге­рой нисколько не смущается своего поступка, а вот су­дью он вгоняет в краску. Обо всех Вопягин судит по себе. Принимая вполне законные вопросы судьи за живое любопытство, герой многозначительно подми­гивает ему.

Надо сказать, что у Вопягина были неко­торые основания так отнестись к судье, ведь тот слу­шал рассказ подсудимого о женских прелестях, полу­закрыв глаза, что красноречивее строгого тона говорит о его подлинных ощущениях. Отчаянно бо­рется с ними судья. «Что вы мне такое рассказываете! Судье вовсе не нужно знать этого…

— кричит он, но тут же добавляет: — Впрочем, ваше откровенное соз­нание и непреднамеренность преступления спасают вас от заслуженного штрафа. Ступайте!»

В рассказе с причудливым названием «Ихневмо­ны» Аверченко говорит об истинности и лжи в искусстве, о всеядных литераторах и бездарных художни­ках, о редакторах, готовых, отдавая дань моде, рас­хваливать что угодно.

Рассказчик, по мнению редактора, подходит на роль автора статьи потому, что он человек добрый, с прекрасным, мягким и ров­ным характером. Эти качества, как считает редактор, могут заставить человека лгать и восхищаться тем, что на самом деле ему не только не интересно, но и не­приятно.

Посетители выставки, с которыми сталки­вается рассказчик, вслух восхищаются картинами, а шепотом добавляют: «Давай убежим!»

Ирония автора выражается в названии картин, ук­рашающих собой выставку: «Почему», «Который», «Дуют».

На искренность в рассказе оказывается способен только билетный контролер, восклицающий: «Если бы вы знали, как тут тяжело… Нешто ж у нас нет со­вести или что?! Нешто ж мы можем в глаза смотреть тем, кто сюда приходит? Срамота, да и только…».

«Доброта» не помогла рассказчику написать соот­ветствующую требованиям редактора рецензию. Но редактор не отчаялся, потому что тут же нашелся мо­лодчик, согласившийся написать пафосную статью, не посетив выставки.

Горечь у писателя вызывают такие псевдокритики, которые ради корыстных интересов могут не только превознести пошлое, но и разгромить действительно талантливое и высокое.

Внешне анекдотическую ситуацию описал Авер­ченко в рассказе «Двойник». Однако за ее комично­стью прячется глубокая неприязнь писателя ко лжи. Молодой человек Колесакин называет себя застенчи­вым весельчаком. Однако всем повествованием автор подчеркивает, что он бессовестный врун и подлец.

Оказавшись на вокзале небольшого провинциаль­ного города, куда он приехал на один день по поручению тетки, Колесакин неожиданно узнает, что в этом городе у него есть двойник.

Сначала герой испытыва­ет чувство растерянности и недоумения, но когда ему, приняв его за другого человека, начинают возвращать долги, Колесакин искренне радуется.

Его совесть спит, и он не только принимает от толстяка деньги, но и берет у него в долг, нисколько не задумываясь, что за это придется рассчитываться другому человеку. Постепенно Колесакин входит в азарт.

Он не только велит свалить себе во двор три вагона досок, но и, пользуясь ситуацией, обманом вступает в любовную связь с совершенно незнакомой ему женщиной. Уто­пая во вранье, Колесакин даже делает ей предложе­ние. Он нисколько не задумывается о том, что, когда девушка узнает правду, сердце ее будет разбито. Чу­жие чувства нисколько не интересуют Колесакина, ему весело.

Чувство вседозволенности заставляет Колесакина идти на авантюры. Он ведет себя просто по-свински: разбивает бутылкой трюмо, ломает рояль, танцует на столе, покрытом посудой, надевает барабан на голову возмущенного посетителя ресторана и добивается увеличения счета на 150 рублей.

Безгранично хамст­во человека, знающего, что ему не придется отвечать за свои поступки.

Однако автор наказывает своего ге­роя, заставляя его не только «нажиться» на положи­тельных моментах биографии инженера Зайцева, но и ответить за обидные слова своего двойника и полу­чить за них пощечину.

В рассказе «Мозаика» Аверченко также восстает против лжи. Герой рассказа — несчастный человек. Ложь лишает его свободы действий, мыслей, чувств. У него шесть возлюбленных одновременно, потому что он не может никак найти свой идеал женщины.

В одной Кораблев любит ноги, в другой зубы, в третьей уши, в четвертой характер и т. д. Всех их герой обманывает без зазрения совести. Чтобы не запутаться, он ведет специальный блокнот, в котором фиксирует все тонкости. Едва ли Кораблев когда-нибудь найдет свое счастье.

Его жизнь — бешеная гонка по кругу, кото­рая приведет его в окончательный тупик. В своих женщинах Кораблев не видит людей. Они для него не личности, каждая со своим сложным внутренним ми­ром, а игрушки, предмет удовлетворения собственно­го вкуса.

В жизни страшно встретиться с таким чело­веком.

«В том-то и признак настоящего искусства,— пи­сал Ф. М. Достоевский,— что оно всегда современно, насущно полезно». Именно такими являются расска­зы Аверченко, а значит, они подлинное искусство.

Источник: http://5litra.ru/soch/301-nravstvennaya-problematika-rasskazov-a-averchenko.html

Книга Рассказы (Аверченко Аркадий Тимофеевич) – большая электронная библиотека

Еще за пятнадцать минут до рождения я не знал, что появлюсь на белый свет. Это само по себе пустячное указание я делаю лишь потому, что желаю опередить на четверть часа всех других замечательных людей, жизнь которых с утомительным однообразием описывалась непременно с момента рождения. Ну, вот.

Когда акушерка преподнесла меня отцу, он с видом знатока осмотрел то, что я из себя представлял, и воскликнул:

– Держу пари на золотой, что это мальчишка!

«Старая лисица! – подумал я, внутренно усмехнувшись. – Ты играешь наверняка».

С этого разговора и началось наше знакомство, а потом и дружба.

Из скромности я остерегусь указать на тот факт, что в день моего рождения звонили в колокола и было всеобщее народное ликование. Злые языки связывали это ликование с каким-то большим праздником, совпавшим с днем моего появления на свет, но я до сих пор не понимаю, при чем здесь еще какой-то праздник?

Приглядевшись к окружающему, я решил, что мне нужно первым долгом вырасти. Я исполнял это с таким тщанием, что к восьми годам увидел однажды отца берущим меня за руку.

Конечно, и до этого отец неоднократно брал меня за указанную конечность, но предыдущие попытки являлись не более как реальными симптомами отеческой ласки.

В настоящем же случае он, кроме того, нахлобучил на головы себе и мне по шляпе – и мы вышли на улицу.

– Куда это нас черти несут? – спросил я с прямизной, всегда меня отличавшей.

– Тебе надо учиться.

– Очень нужно! Не хочу учиться.

– Почему?

Чтобы отвязаться, я сказал первое, что пришло в голову:

– Я болен.

– Что у тебя болит?

Я перебрал на память все свои органы и выбрал самый нежный:

– Глаза.

– Гм… Пойдем к доктору.

Когда мы явились к доктору, я наткнулся на него, на его пациента и спалил маленький столик.

– Ты, мальчик, ничего решительно не видишь?

– Ничего, – ответил я, утаив хвост фразы, который докончил и уме: «…хорошего в ученьи».

Так я и не занимался науками.

Легенда о том, что я мальчик больной, хилый, который не может учиться, росла и укреплялась, и больше всего заботился об этом я сам.

Отец мой, будучи по профессии купцом, не обращал на меня никакого внимания, так как по горло был занят хлопотами и планами: каким бы образом поскорее разориться? Это было мечтой его жизни, и, нужно отдать ему полную справедливость – добрый старик достиг своих стремлений самым безукоризненным образом. Он это сделал при соучастии целой плеяды воров, которые обворовывали его магазин, покупателей, которые брали исключительно и планомерно в долг, и – пожаров, испепелявших те из отцовских товаров, которые не были растащены ворами и покупателями.

Воры, пожары и покупатели долгое время стояли стеной между мной и отцом, и я так и остался бы неграмотным, если бы старшим сестрам не пришла в голову забавная, сулившая им массу новых ощущений мысль: заняться моим образованием.

Очевидно, я представлял из себя лакомый кусочек, так как из-за весьма сомнительного удовольствия осветить мой ленивый мозг светом знания сестры не только спорили, но однажды даже вступили врукопашную, и результат схватки – вывихнутый палец – нисколько не охладил преподавательского пыла старшей сестры Любы.

Читайте также:  Краткое содержание золя человек-зверь точный пересказ сюжета за 5 минут

Так – на фоне родственной заботливости, любви, пожаров, воров и покупателей – совершался мой рост и развивалось сознательное отношение к окружающему.

Когда мне исполнилось 15 лет, отец, с сожалением распростившийся с ворами, покупателями и пожарами, однажды сказал мне:

– Надо тебе служить.

– Да я не умею, – возразил я, по своему обыкновению, выбирая такую позицию, которая могла гарантировать мне полный и безмятежный покой.

– Вздор! – возразил отец. – Сережа Зельцер не старше тебя, а он уже служит!

Этот Сережа был самым большим кошмаром моей юности. Чистенький, аккуратный немчик, наш сосед по дому, Сережа с самого раннего возраста ставился мне в пример как образец выдержанности, трудолюбия и аккуратности.

– Посмотри на Сережу, – говорила печально мать. – Мальчик служит, заслуживает любовь начальства, умеет поговорить, в обществе держится свободно, на гитаре играет, поет… А ты?

Обескураженный этими упреками, я немедленно подходил к гитаре, висевшей на стене, дергал струну, начинал визжать пронзительным голосом какую-то неведомую песню, старался «держаться свободнее», шаркая ногами по стенам, но все это было слабо, все было второго сорта. Сережа оставался недосягаем!

– Сережа служит, а ты еще не служишь… – упрекнул меня отец.

– Сережа, может быть, дома лягушек ест, – возразил я, подумав. – Так и мне прикажете?

– Прикажу, если понадобится! – гаркнул отец, стуча кулаком по столу. – Черрт возьми! Я сделаю из тебя шелкового!

Как человек со вкусом, отец из всех материй предпочитал шелк, и другой материал для меня казался ему неподходящим.

Помню первый день моей службы, которую я должен был начать в какой-то сонной транспортной конторе по перевозке кладей.

Я забрался туда чуть ли не в восемь часов утра и застал только одного человека, в жилете, без пиджака, очень приветливого и скромного.

«Это, наверное, и есть главный агент», – подумал я.

– Здравствуйте! – сказал я, крепко пожимая ему руку. – Как делишки?

– Ничего себе. Садитесь, поболтаем!

Мы дружески закурили папиросы, и я завел дипломатичный разговор о своей будущей карьере, рассказав о себе всю подноготную.

Неожиданно сзади нас раздался резкий голос:

– Ты что же, болван, до сих пор даже пыли не стер?!

Тот, в ком я подозревал главного агента, с криком испуга вскочил и схватился за пыльную тряпку. Начальнический голос вновь пришедшего молодого человека убедил меня, что я имею дело с самым главным агентом.

– Здравствуйте, – сказал я. – Как живете-можете? (Общительность и светскость по Сереже Зельцеру.)

– Ничего, – сказал молодой господин. – Вы наш новый служащий? Ого! Очень рад!

Мы дружески разговорились и даже не заметили, как в контору вошел человек средних лет, схвативший молодого господина за плечо и резко крикнувший во все горло:

– Так-то вы, дьявольский дармоед, заготовляете реестра? Выгоню я вас, если будете лодырничать!

Господин, принятый мною за главного агента, побледнел, опустил печально голову и побрел за свой стол. А главный агент опустился в кресло, откинулся на спинку и стал преважно расспрашивать меня о моих талантах и способностях.

«Дурак я, – думал я про себя. – Как я мог не разобрать раньше, что за птицы мои предыдущие собеседники. Вот этот начальник – так начальник! Сразу уж видно!»

В это время в передней послышалась возня.

– Посмотрите, кто там, – попросил меня главный агент. Я выглянул в переднюю и успокоительно сообщил:

– Какой-то плюгавый старичишка стягивает пальто. Плюгавый старичишка вошел и закричал:

– Десятый час, а никто из вас ни черта не делает!! Будет ли когда-нибудь этому конец?!

Предыдущий важный начальник подскочил в кресле как мяч, а молодой господин, названный им до того лодырем, предупредительно сообщил мне на ухо:

– Главный агент притащился. Так я начал свою службу.

Прослужил я год, все время самым постыдным образом плетясь в хвосте Сережи Зельцера. Этот юноша получал 25 рублей в месяц, когда я получал 15, а когда и я дослужился до 25 рублей – ему дали 40. Ненавидел я его, как какого-то отвратительного, вымытого душистым мылом паука…

Шестнадцати лет я расстался со своей сонной транспортной конторой и уехал из Севастополя (забыл сказать – это моя родина) на какие-то каменноугольные рудники. Это место было наименее для меня подходящим, и потому, вероятно, я и очутился там по совету своего опытного в житейских передрягах отца…

Это был самый грязный и глухой рудник в свете. Между осенью и другими временами года разница заключалась лишь в том, что осенью грязь была там выше колен, а в другое время – ниже.

И все обитатели этого места пили как сапожники, и я пил не хуже других. Население было такое небольшое, что одно лицо имело целую уйму должностей и занятий.

Повар Кузьма был в то же время и подрядчиком и попечителем рудничной школы, фельдшер был акушеркой, а когда я впервые пришел к известнейшему в тех краях парикмахеру, жена его просила меня немного обождать, так как супруг ее пошел вставлять кому-то стекла, выбитые шахтерами в прошлую ночь.

Эти шахтеры (углекопы) казались мне тоже престранным народом: будучи, большей частью, беглыми с каторги, паспортов они не имели, и отсутствие этой непременной принадлежности российского гражданина заливали с горестным видом и отчаянием в душе целым морем водки.

Вся их жизнь имела такой вид, что рождались они для водки, работали и губили свое здоровье непосильной работой – ради водки и отправлялись на тот свет при ближайшем участии и помощи той же водки.

Однажды ехал я перед Рождеством с рудника в ближайшее село и видел ряд черных тел, лежавших без движения на всем протяжении моего пути; попадались по двое, по трое через каждые 20 шагов.

– Что это такое? – изумился я.

– А шахтеры, – улыбнулся сочувственно возница. – Горилку куповалы у селе. Для Божьего праздничку.

– Ну?

– Так не донесли. На мисти высмоктали. Ось как!

Так мы и ехали мимо целых залежей мертвецки пьяных людей, которые обладали, очевидно, настолько слабой волей, что не успевали даже добежать до дому, сдаваясь охватившей их глотки палящей жажде там, где эта жажда их застигала. И лежали они в снегу, с черными бессмысленными лицами, и если бы я не знал дороги до села, то нашел бы ее по этим гигантским черным камням, разбросанным гигантским мальчиком-с-пальчиком на всем пути.

Народ это был, однако, по большей части крепкий, закаленный, и самые чудовищные эксперименты над своим телом обходились ему сравнительно дешево.

Проламывали друг другу головы, уничтожали начисто носы и уши, а один смельчак даже взялся однажды на заманчивое пари (без сомнения – бутылка водки) съесть динамитный патрон.

Проделав это, он в течение двух-трех дней, несмотря на сильную рвоту, пользовался самым бережливым и заботливым вниманием со стороны товарищей, которые все боялись, что он взорвется.

По миновании же этого странного карантина – был он жестоко избит.

Служащие конторы отличались от рабочих тем, что меньше дрались и больше пили. Все это были люди, по большей части отвергнутые всем остальным светом за бездарность и неспособность к жизни, и, таким образом, на нашем маленьком, окруженном неизмеримыми степями островке собралась самая чудовищная компания глупых, грязных и бездарных алкоголиков, отбросов и обгрызков брезгливого белого света.

Занесенные сюда гигантской метлой Божьего произволения, все они махнули рукой на внешний мир и стали жить, как Бог на душу положит. Пили, играли в карты, ругались прежестокими, отчаянными словами и во хмелю пели что-то настойчивое, тягучее и танцевали угрюмососредоточенно, ломая каблуками полы и извергая из ослабевших уст целые потоки хулы на человечество.

В этом и состояла веселая сторона рудничной жизни. Темные ее стороны заключались в каторжной работе, шагании по глубочайшей грязи из конторы в колонию и обратно, а также в отсиживании в кордегардии по целому ряду диковинных протоколов, составленных пьяным урядником.

Когда правление рудников было переведено в Харьков, туда же забрали и меня, и я ожил душой и окреп телом…

По целым дням бродил я по городу, сдвинув шляпу набекрень и независимо насвистывая самые залихватские мотивы, подслушанные мною в летних шантанах – месте, которое восхищало меня сначала до глубины души.

Работал я в конторе преотвратительно и до сих пор недоумеваю: за что держали меня там шесть лет, ленивого, смотревшего на работу с отвращением и по каждому поводу вступавшего не только с бухгалтером, но и с директором в длинные, ожесточенные споры и полемику.

Вероятно, потому, что был я превеселым, радостно глядящим на широкий Божий мир человеком, с готовностью откладывавшим работу для смеха, шуток и ряда замысловатых анекдотов, что освежало окружающих, погрязших в работе, скучных счетах и дрязгах.

Литературная моя деятельность была начата в 1904 году, и была она, как мне казалось, сплошным триумфом.

Во-первых, я написал рассказ… Во-вторых, я отнес его в «Южный край». И в-третьих (до сих пор я того мнения, что в рассказе это самое главное), в-третьих, он был напечатан!

Читайте также:  Краткое содержание быков его батальон точный пересказ сюжета за 5 минут

Гонорар я за него почему-то не получил, и это тем более несправедливо, что едва он вышел в свет, как подписка и розница газеты сейчас же удвоилась…

Те же самые завистливые, злые языки, которые пытались связать день моего рождения с каким-то еще другим праздником, связали и факт поднятия розницы с началом русско-японской войны.

Ну, да мы-то, читатель, знаем с вами, где истина…

Написав за два года четыре рассказа, я решил, что поработал достаточно на пользу родной литературы, и решил основательно отдохнуть, но подкатился 1905 год и, подхватив меня, закрутил меня, как щепку.

Я стал редактировать журнал «Штык», имевший в Харькове большой успех, и совершенно забросил службу… Лихорадочно писал я, рисовал карикатуры, редактировал и корректировал и на девятом номере дорисовался до того, что генерал-губернатор Пешков оштрафовал меня на 500 рублей, мечтая, что немедленно заплачу их из карманных денег.

Я отказался по многим причинам, главные из которых были: отсутствие денег и нежелание потворствовать капризам легкомысленного администратора.

Увидев мою непоколебимость (штраф был без замены тюремным заключением), Пешков спустил цену до 100 рублей.

Я отказался.

Мы торговались, как маклаки, и я являлся к нему чуть не десять раз. Денег ему так и не удалось выжать из меня!

Тогда он, обидевшись, сказал:

– Один из нас должен уехать из Харькова!

– Ваше превосходительство! – возразил я. – Давайте предложим харьковцам: кого они выберут?

Так как в городе меня любили и даже до меня доходили смутные слухи о желании граждан увековечить мой образ постановкой памятника, то г. Пешков не захотел рисковать своей популярностью.

И я уехал, успев все-таки до отъезда выпустить 3 номера журнала «Меч», который был так популярен, что экземпляры его можно найти даже в Публичной библиотеке.

В Петроград я приехал как раз на Новый год.

Опять была иллюминация, улицы были украшены флагами, транспарантами и фонариками. Но я уж ничего не скажу! Помолчу.

И так меня иногда упрекают, что я думаю о своих заслугах больше, чем это требуется обычной скромностью.

А я – могу дать честное слово, – увидев всю эту иллюминацию и радость, сделал вид, что совершенно не замечаю невинной хитрости и сентиментальных, простодушных попыток муниципалитета скрасить мой первый приезд в большой незнакомый город… Скромно, инкогнито, сел на извозчика и инкогнито поехал на место своей новой жизни.

И вот – начал я ее.

Первые мои шаги были связаны с основанным нами журналом «Сатирикон», и до сих пор я люблю, как собственное дитя, этот прекрасный, веселый журнал (в год 8 руб., на полгода 4 руб.).

Успех его был наполовину моим успехом, и я с гордостью могу сказать теперь, что редкий культурный человек не знает нашего «Сатирикона» (на год 8 руб., на полгода 4 руб.).

В этом месте я подхожу уже к последней, ближайшей эре моей жизни, и я не скажу, но всякий поймет, почему я в этом месте умолкаю.

Из чуткой, нежной, до болезненности нежной скромности я умолкаю.

Не буду перечислять имена тех лиц, которые в последнее время мною заинтересовались и желали со мной познакомиться. Но если читатель вдумается в истинные причины приезда славянской депутации, испанского инфанта и президента Фальера, то, может быть, моя скромная личность, упорно державшаяся в тени, получит совершенно другое освещение…

Источник: http://bookree.org/reader?file=29818

Аркадий Тимофеевич Аверченко, “Вечером”: краткое содержание

В этой статье мы рассмотрим рассказ «Вечером» Аверченко. Это небольшое произведение писателя широко известно, особенно среди детей младшего школьного возраста. Мы же представим в этой статье краткое содержание рассказа и отзывы о нем.

Об авторе

Аркадий Аверченко – довольно известный русский писатель, драматург, сатирик и журналист, живший и работавший в конце 19 – начале 20 веков. Наиболее известен своими юмористическими рассказами и повестями.

Был редактором «Сатирикона» и собрал под своим началом лучшим фельетонистов, юмористов и сатириков. Стиль самого писателя часто сравнивали с ранними работами Чехова. А с 1912 года собратья по перу провозгласили его королем смеха. В это время приходит к Аверченко настоящая слава, его пересказывают, цитируют, о нем говорят.

Но после революции писателю пришлось эмигрировать. Последние годы своей жизни он провел в Праге, где и скончался в 1925 году.

Аверченко, «Вечером»: краткое содержание. Начало

Главный герой увлеченно читает «Историю французской революции». Тут некто подкрадывается к нему и начинает тянуть за пиджак, царапать спину, затем ему под руку просовывают морду деревянной коровы. Но герой делает вид, что ничего не замечает. Тот, кто стоит позади него, пытается сдвинуть стул нашего персонажа, но попытка безуспешна. Только после этого раздался голос – «Дядя».

На этот раз Аркадий Аверченко избрал для описания маленькую героиню. Нашего персонажа потревожила Лидочка, его племянница. Девочка спрашивает у дяди, что он делает, а в ответ слышит, что тот читает про жирондистов. Лидочка молчит. И тогда герой решает пояснить – делает он это для того, чтобы прояснить тогдашнюю конъюнктуру.

Девочка спрашивает «зачем». Он отвечает, что для расширения кругозора. Лидочка вновь задает свой вопрос. Герой выходит из себя и вопрошает, что ей надо. Девочка вздыхает и говорит, что хочет смотреть картинки и сказку. Герой отвечает, у нее спрос выше, чем предложение, а затем предлагает ей что-нибудь рассказать. Тогда Лидочка забирается к нему на колени и целует в шею.

Сказка

Отлично удается изобразить детскую непосредственность и взрослую серьезность Аверченко. «Вечером» (краткое содержание представлено в этой статье) – рассказ о том, насколько по-разному смотрят на мир взрослые и дети.

Итак, Лидочка деловито спрашивает у дяди, знает ли он про Красную Шапочку. Герой делает изумленный вид и отвечает, что впервые слышит о такой сказке. Тогда девочка начинает свой рассказ.

Лида начинает, то тут герой просит ее указать точное место жительства Красной Шапочки. Девочка называет единственный город, который знает – Симферополь. Лида продолжает.

Но герой снова ее перебивает – лес, через который шла Красная Шапочка, был в частном владении или казенный? Девочка сухо отвечает – казенный. И вот, Шапочке навстречу выходит волк и говорит, но тут дядя вновь перебивает – звери разговаривать не умеют.

Тогда Лида закусывает губу и отказывается продолжать рассказывать сказки, так как ей стыдно.

Герой начинает свой рассказ про мальчика, который жил на Урале и случайно съел жабу, перепутав ее с яблоком. Сам рассказчик понимает, что его история дурацкая, но на девочку она производит большое впечатление.

После этого герой ссаживает Лидочку и отправляет ее играть, а сам возвращается к чтению. Но проходит всего 20 минут, как вновь его царапают ногтем, а затем раздается шепот: «Я знаю сказку».

Развязка

Подходит к концу рассказ Аверченко «Вечером» (краткое содержание). Наш герой не может отказать просьбе племянницы рассказать сказку, так как у нее сияют глаза и губки смешно «топырятся». И он разрешает ей «излить свою наболевшую душу».

Лидочка рассказывает про девочку, которую мама однажды взяла в сад. Героиня сказки съела грушу, а потом спрашивает у мамы, есть ли у груши лапки. И когда та ответила, что нет, она сказала, что съела курицу.

Герой с изумлением восклицает, что это его сказка, только вместо мальчика девочка, а вместо яблока груша. Но Лида в восторге отвечает, что это ее история и что она совершенно другая. Дядя в шутку обвиняет племянницу в плагиате и призывает стыдиться.

Тогда девочка решает сменить тему и просит показать картинки. Герой соглашается и обещает найти в журнале жениха девочке. Он выбирает изображения Вия и указывает на него. Лида в обиде забирает журнал и начинает разыскивать для дяди невесту.

Она долго листает журнал, потом подзывает дядю и неуверенно показывает на старую иву. Герой просит поискать получше и найти женщину пострашнее. Девочка вновь листает журнал, а затем слышится ее тонкий плач. Дяди спрашивает, что с ней. Тогда Лидочка, уже вголос рыдая, говорит, что не может найти ему страшную невесту.

Герой пожимает плечами и возвращается к чтению. Через какое-то время он оборачивается и видит, что девочка уже увлечена новым развлечением – она рассматривает его в старый ключ. Ей удивительно, почему, если смотреть через его отверстие близко, дядя видится весь, а если отвести ключ подальше, то только его часть.

Так оканчивается произведение Аверченко «Вечером». Краткое содержание, представленное здесь, дает возможность составить впечатление о задумке автора. Однако настоящее удовольствие от рассказа можно получить, лишь прочитав его в оригинале.

Отзывы

Итак, поговорим о том, что думают читатели. Очень многим нравится это произведение Аверченко. «Вечером» (отзывы это подтверждают) – довольно популярный рассказ как среди взрослых, так и среди юных читателей.

Кроме того, автор поднимает довольно злободневную тему, у которой нет временных границ. Отношения между взрослыми и детьми всегда останутся такими, какими описывает их Аверченко.

Именно в этом главная прелесть произведения, по мнению читателей.

Аверченко, «Вечером»: главные герои

Главные герои являются собирательными образами: Лидочка воплощает детей, а ее дядя – взрослых. В девочке заключена вся детская непосредственность, легкость и притягательность. Герой же является представителем серьезного и более рационального начала. И, несмотря на свою несхожесть, они находят общий язык.

Источник: http://buk-journal.ru/article/287310/arkadiy-timofeevich-averchenko-vecherom-kratkoe-soderjanie

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector