Краткое содержание байрон паломничество чайльд-гарольда точный пересказ сюжета за 5 минут

Краткое содержание “Паломничество Чайльд Гарольда” Байрона

Краткое содержание Байрон Паломничество Чайльд-Гарольда точный пересказ сюжета за 5 минут

Повествовательный “зачин” поэмы, состоящей из четырех частей, сводится к нескольким строкам о безупречно воспитанном английском юноше из весьма знатного рода, светском денди, который к девятнадцати годам пресытился удовольствиями, разочаровался в интеллектуальных способностях своих соотечественников, чарах соотечественниц и отправился путешествовать.

В первой песни поэмы Чайльд посещает Португалию и Испанию, во второй – Албанию, Грецию, а также Стамбул, столицу Оcманской империи. В третьей песни, после возвращения и недолгого пребывания на родине, Байрон описывается пребывание Чайльда в Бельгии и Германии. Надолго он задерживается в Швейцарии. Четвертая песня посвящена путешествию байроновского героя по городам Италии.

Это лирическое повествование в определенном смысле не что иное, как аналог текущего обозрения международных событий. На то время Европа объята пламенем малых и больших военных конфликтов.

И если Чайльд выступает лишь созерцателем и наблюдателем разворачивающихся на его глазах трагедий и драм, то стоящий за ним Джордж Байрон, никогда не упускает возможности выразить свое отношение…

к происходящему.

Поэт приходит к следующему выводу: военное противостояние, принося многочисленные жертвы народам, не приносит никакого освобождения.

Поэма выражает тоску и разочарование, которые в ту пору ощущает все поколение, утомленное эпохой Великой французской революции и далее последовавших за ней наполеоновских войн. Французские философы призвали народ к невиданному ранее бунту.

Байрон задается вопросом, всегда ли оправданы пути возмездия, не несет ли в себе революция судьбою назначенное семя собственного приближающегося поражения.

По мысли Байрона, залогом человеческого бессмертия становится творчество, вдохновенное и одухотворенное. Поэтому неслучайно апофеозом всего гарольдовского странствия по миру становится страна Италия – колыбель общечеловеческой культуры.

Униженный удел итальянского народа в пору так называемого “Священного Союза” становится для Байрона источником неутихающей душевной муки, а также стимулом к действию.

Сама поэма, включая и самобытный облик ее лирического героя, – это символ веры автора, который завещал как своим современникам, так и потомкам, устойчивые принципы своей жизненной философии.

(Пока оценок нет)
Loading…Вы сейчас читаете сочинение Краткое содержание “Паломничество Чайльд Гарольда” Байрона« Вечные проблемы в трагедии Шекспира “Ромео и Джульетта”

Источник: http://schoolessay.ru/kratkoe-soderzhanie-palomnichestvo-chajld-garolda-bajrona/

Пересказ первой песни поэмы Байрона «Паломничество Чайльда Гарольда»

Герой Байрона

— из знатного рода, его блестящие предки за заслуги перед Англией (Альбион — древнее название Британских островов) «снискали славу и почет».

Жизнь не доставляла Чайльд Гарольду никаких забот, он жил, подобно мотыльку, не задумываясь о завтрашнем дне, как вдруг, когда юноше минуло восемнадцать, «в расцвете жизненного мая», ему все наскучило, жажда наслаждений остыла и наступило пресыщение — «болезнь ума и сердца роковая».

Разочаровавшись в свете

и в его удовольствиях, он решает покинуть край, где вырос, бросить Альбион, чтобы «чужих небес приветствовать светила». Не попрощавшись ни с матерью, ни с любимой сестрой, ни с другими близкими, он отправляется в путь.

  • Наследство, дом, поместья родовые,
  • Прелестных дам, чей смех он так любил…
  • Вином бесценным полные стаканы
  • Все то, чем роскошь радует кутил,
  • Он променял на ветры и туманы,
  • На рокот нежных волн и варварские страны

Перед нами развертывается

в стремительном движении необъятная, блистающая всеми красками романтического «местного колорита» панорама стран, через которые лежит путь байроновского паломника. Первой он посещает Португалию.

Этот край полон для него неизъяснимой красоты, он в восторге смотрит на «луга, цветы, на тучный скот, на пастбища и нивы, и берега, и синих рек извивы».

Но в Португалию вторглись наполеоновские войска, «галльская саранча», и Байрон устами своего героя посылает им проклятия («Срази, о небо, род их нечистивый! Все молнии, все громы ополчи…»). У Байрона нет иллюзий насчет того, что эта страна стала разменной монетой в конфликте.

(На основании секретного договора между Испанией и наполеоновской Францией о разделе Португалии войска Наполеона вторглись через территорию Испании в Португалию, и она потеряла свою независимость).

Герой описывает красоты Лиссабона и вместе с тем отмечает, что вблизи этот город теряет свою прелесть: он грязен, душен, здесь все нечисто, неопрятно, мирный труженик «не огражден законом». Близ дороги стоят кресты — это следы насилия и разбоя, которые «на этот край набег свершили свой».

Чайльд Гарольд спешит дальше, в Испанию

. На его пути лежит Мафра — огромных размеров дворец—монастырь, который многие годы был резиденцией португальской королевы Марии I Безумной. «Вавилонская блудница» — католическая церковь, по мнению автора, воздвигла среди гор этот дворец для того, чтоб «всем хотелось только веселиться, простить ей (церкви) казни, кровь — ив роскоши забыться».

Но вот холмы становятся все реже, поля бедней и перед байроновским путешественником «земля Испании нагая». Здесь даже пастух привык владеть клинком, оберегая от врага свои стада. «В соседстве с необузданным врагом испанец должен быть солдатом иль рабом» — в отличие от португальца, которого автор называет «подлейшим из рабов».

(Фактическая оккупация Испании Наполеоном вызвала целый ряд народных восстаний, которые жестоко подавлялись.) Чайльд Гарольд видит Севилью. Этот город еще свободен, «еще блистает буйной красотой». Но и над ним уже кружит насилие (вскоре население города капитулирует перед лицом значительных сил наполеоновской армии).

В Севилью «огненной пятой войдет тиран», предаст его разбою и грабежу.

Испания ослепляет Чайльд

Гарольда буйством своих красок, его покоряет национальный темперамент испанцев и особенно — легендарная красота испанок:

  • «Как водопад, волос ее волна,
  • Бездонных глаз лучистых глубина,
  • Прелестен смех, живой и нестесненный,
  • И слово меркнет, кисть посрамлена…»

Но еще больше восхищает его сила характера испанок

. Хотя в испанках и «нет крови амазонок» — они созданы для чар любви, но в ситуации сопротивления врагу испанская женщина способна стать рядом с мужчиной, а то и заменить его (среди защитников города Сарагоссы особенно прославилась девушка Августина, прозванная Сарагоссой. Она бесстрашно заменяла в боях павших повстанцев—артиллеристов: Байрон напоминает

в этой связи о героическом сопротивлении города, дважды выдержавшего осаду наполеоновских войск:

  • «Любимый ранен — слез она не льет.
  • Пал капитан — она ведет дружину,
  • Свои бегут — она кричит: вперед!
  • И натиск новый смел врагов лавину».

Но последуем за нашим героем дальше

. Вот гордая старинная Севилья, вот «Кадикс многоглавый». Здесь с утра до ночи и с ночи напролет толпится праздный люд, «плащи, мантильи, шляпы, веера», повсюду смех — город веселится. Суббота же предназначена для отдыха и покоя. Но «христианам не до сладкой лени». Назавтра — праздник. И какой — коррида! Немало строк Байрон посвящает описанию этого зрелища.

На стадионе яблоку негде упасть. В середине круга — пеший матадор в блистательном наряде. Он «пробует медлительной стопою, хорош ли грунт; удар его клинка, как молния».

Трубят трубы — и на арене сильным прыжком появляется «мощный зверь…» Один неверный шаг матадора может быть смертельным… Он дразнит быка, вынуждает его к бою… И наконец — «бык летит сорвавшейся горою… взмах, блеск, и кончен бой».

Красота испанок навеяла

Чайльд Гарольду воспоминания о его былых любовных победах, когда он «любил иль видел сон». Хотя прелесть женщин в нем давно не будила чувств, однажды он «бросил вызов сатане» и, сидя при луне с красавицей Инессой, сложил в ее честь стансы.

Источник: http://www.slavkrug.org/pereskaz-pervoj-pesni-poemy-bajrona-palomnichestvo-chajlda-garolda/

Краткое содержание “Паломничество Чайльд-Гарольда” Байрона

Когда под пером А. С. Пушкина рождалась крылатая строка, исчерпывающе определявшая облик и характер его любимого героя: «Москвич в Гарольдовом плаще», её создатель, думается, отнюдь не стремился поразить соотечественников бьющей в глаза оригинальностью.

Цель его, уместно предположить, была не столь амбициозна, хотя и не менее ответственна: вместить в одно слово превалирующее умонастроение времени, дать емкое воплощение мировоззренческой позиции и одновременно — житейской, поведенческой «позе» довольно широкого круга дворянской молодежи (не только российской, но и европейской), чье сознание собственной отчужденности от окружающего отлилось в формы романтического протеста. Самым ярким выразителем этого критического мироощущения явился Байрон, а литературным героем, наиболее полно и законченно воплотившим этот этико-эмоциональный комплекс, — титульный персонаж его обширной, создававшейся на протяжении чуть ли не десятилетия лирической поэмы «Паломничество Чайльд Гарольда» — произведения, которому Байрон обязан был сенсационной международной известностью.

Вместив в себя немало разнообразных событий бурной авторской биографии, эта написанная «спенсеровой строфой» (название данной формы восходит к имени английского поэта елизаветинской эпохи Эдмунда Спенсера, автора нашумевшей в свое время «Королевы фей») поэма путевых впечатлений, родившаяся из опыта поездок молодого Байрона по странам Южной и Юго-Восточной Европы в 1809—1811 гг. и последующей жизни поэта в Швейцарии и Италии (третья и четвертая песни), в полной мере выразила лирическую мощь и беспрецедентную идейно-тематическую широту поэтического гения Байрона. У её создателя были все основания в письме к своему другу Джону Хобхаузу, адресату её посвящения, характеризовать «Паломничество Чайльд Гарольда» как «самое большое, самое богатое мыслями и наиболее широкое по охвату из моих произведений». На десятилетия вперед став эталоном романтической поэтики в общеевропейском масштабе, она вошла в историю литературы как волнующее, проникновенное свидетельство «о времени и о себе», пережившее её автора.

Новаторским на фоне современной Байрону английской (и не только английской) поэзии явился не только запечатленный в «Паломничестве Чайльд Гарольда» взгляд на действительность; принципиально новым было и типично романтическое соотношение главного героя и повествователя, во многих чертах схожих, но, как подчеркивал Байрон в предисловии к первым двум песням (1812) и в дополнении к предисловию (1813), отнюдь не идентичных один другому.

Предвосхищая многих творцов романтической и постромантической ориентации, в частности и в России (скажем, автора «Героя нашего времени» М. Ю.

Лермонтова, не говоря уже о Пушкине и его романе «Евгений Онегин»), Байрон констатировал в герое своего произведения болезнь века: « ранняя развращенность сердца и пренебрежение моралью ведут к пресыщенности прошлыми наслаждениями и разочарованию в новых, и красоты природы, и радость путешествий, и вообще все побуждения, за исключением только честолюбия — самого могущественного из всех, потеряны для души, так созданной, или, вернее, ложно направленной». И тем не менее именно этот, во многом несовершенный персонаж оказывается вместилищем сокровенных чаяний и дум необыкновенно проницательного к порокам современников и судящего современность и прошлое с максималистских гуманистических позиций поэта, перед именем которого трепетали ханжи, лицемеры, ревнители официальной нравственности и обыватели не только чопорного Альбиона, но и всей стонавшей под бременем «Священного Союза» монархов и реакционеров Европы. В заключительной песне поэмы это слияние повествователя и его героя достигает апогея, воплощаясь в новое для больших поэтических форм XIX столетия художественное целое. Это целое можно определить как необыкновенно чуткое к конфликтам окружающего мыслящее сознание, которое по справедливости и является главным героем «Паломничества Чайльд Гарольда».

Читайте также:  Краткое содержание загадочная история бенджамина баттона фицджеральда точный пересказ сюжета за 5 минут

Это сознание не назовешь иначе как тончайший сейсмограф действительности; и то, что в глазах непредубежденного читателя предстает как безусловные художественные достоинства взволнованной лирической исповеди, закономерно становится почти непреодолимым препятствием, когда пытаешься «перевести» порхающие байроновские строфы в регистр беспристрастной хроники.

Поэма по сути бессюжетна; весь её повествовательный «зачин» сводится к нескольким, ненароком оброненным, строкам об английском юноше из знатного рода, уже к девятнадцати годам пресытившемся излюбленным набором светских удовольствий, разочаровавшемся в интеллектуальных способностях соотечественников и чарах соотечественниц и — пускающемся путешествовать.

В первой песни Чайльд посещает Португалию, Испанию; во второй — Грецию, Албанию, столицу Оттоманской империи Стамбул; в третьей, после возвращения и непродолжительного пребывания на родине, — Бельгию, Германию и надолго задерживается в Швейцарии; наконец, четвертая посвящена путешествию байроновского лирического героя по хранящим следы величественного прошлого городам Италии.

И только пристально вглядевшись в то, что выделяет в окружающем, что выхватывает из калейдоскопического разнообразия пейзажей, архитектурных и этнографических красот, бытовых примет, житейских ситуаций цепкий, пронзительный, в полном смысле слова мыслящий взор повествователя, можем мы вынести для себя представление о том, каков в гражданском, философском и чисто человеческом плане этот герой — это байроновское поэтическое «я», которое язык не поворачивается назвать «вторым».

И тогда неожиданно убеждаешься, что пространное, в пять тысяч стихов лирическое повествование «Паломничества Чайльд Гарольда» — в определенном смысле не что иное, как аналог хорошо знакомого нашим современникам текущего обозрения международных событий.

Даже сильнее и короче: горячих точек, если не опасаться приевшегося газетного штампа. Но обозрение, как нельзя более чуждое какой бы то ни было сословной, национальной, партийной, конфессиональной предвзятости.

Европа, как и ныне, на рубеже третьего тысячелетия, объята пламенем больших и малых военных конфликтов; её поля усеяны грудами оружия и телами павших.

И если Чайльд выступает чуть дистанцированным созерцателем развертывающихся на его глазах драм и трагедий, то стоящий за его плечами Байрон, напротив, никогда не упускает возможности высказать свое отношение к происходящему, вглядеться в его истоки, осмыслить его уроки на будущее.

Так в Португалии, строгие красоты чьих ландшафтов чаруют пришельца (песнь 1-я). В мясорубке наполеоновских войн эта страна стала разменной монетой в конфликте крупных европейских держав; И у Байрона нет иллюзий по части истинных намерений их правящих кругов, включая те, что определяют внешнюю политику его собственней островной отчизны.

Так и в Испании, ослепляющей великолепием красок и фейерверками национального темперамента. Немало прекрасных строк посвящает он легендарной красоте испанок, способных тронуть сердце даже пресыщенного всем на свете Чайльда («Но нет в испанках крови амазонок, / Для чар любви там дева создана»).

Но важно, что видит и живописует носительниц этих чар повествователь в ситуации массового общественного подъема, в атмосфере общенародного сопротивления наполеоновской агрессии: «Любимый ранен — слез она не льет, / Пал капитан — она ведет дружину, / Свои бегут — она кричит: вперед! / И натиск новый смел врагов лавину.

/ Кто облегчит сраженному кончину? / Кто отомстит, коль лучший воин пал? / Кто мужеством одушевит мужчину? / Все, все она! Когда надменный галл / Пред женщинами столь позорно отступал?»

Так и в стонущей под пятой османской деспотии Греции, чей героический дух поэт старается возродить, напоминая о героях Фермопил и Саламина.

Так и в Албании, упорно отстаивающей свою национальную самобытность, пусть даже ценой каждодневного кровопролитного мщения оккупантам, ценой поголовного превращения всего мужского населения в бесстрашных, беспощадных гяуров, грозящих сонному покою турок-поработителей.

Иные интонации появляются на устах Байрона-Гарольда, замедлившего шаг на грандиозном пепелище Европы — Ватерлоо: «Он бил, твой час, — и где ж Величье, Сила? / Все — Власть и Сила — обратилось в дым. / В последний раз, ещё непобедим, / Взлетел орел — и пал с небес, пронзенный…»

В очередной раз подводя итог парадоксальному жребию Наполеона, поэт убеждается: военное противостояние, принося неисчислимые жертвы народам, не приносит освобождения («То смерть не тирании — лишь тирана»). Трезвы, при всей очевидной «еретичности» для своего времени, и его размышления над озером Леман — прибежищем Жан-Жака Руссо, как и Вольтер, неизменно восхищавшего Байрона (песнь 3-я).

Французские философы, апостолы Свободы, Равенства и Братства, разбудили народ к невиданному бунту. Но всегда ли праведны пути возмездия, и не несет ли в себе революция роковое семя собственного грядущего поражения? «И страшен след их воли роковой.

/ Они сорвали с Правды покрывало, / Разрушив ложных представлений строй, / И взорам сокровенное предстало. / Они, смешав Добра и Зла начала, / Все прошлое низвергли. Для чего? / Чтоб новый трон потомство основало.

/ Чтоб выстроило тюрьмы для него, / И мир опять узрел насилья торжество».

«Так не должно, не может долго длиться!» — восклицает поэт, не утративший веры в исконную идею исторической справедливости.

Дух — единственное, что не вызывает у Байрона сомнения; в тщете и превратностях судеб держав и цивилизаций, он — единственный факел, свету которого можно до конца доверять: «Так будем смело мыслить! Отстоим / Последний форт средь общего паденья. / Пускай хоть ты останешься моим, / Святое право мысли и сужденья, / Ты, божий дар!»

Единственный залог подлинной свободы, он наполняет смыслом бытие; залогом же человеческого бессмертия, по мысли Байрона, становится вдохновенное, одухотворенное творчество.

Потому вряд ли случайно апофеозом гарольдовского странствия по миру становится Италия (песнь 4-я) — колыбель общечеловеческой культуры, страна, где красноречиво заявляют о своем величии даже камни гробниц Данте, Петрарки, Тассо, руины римского Форума, Колизея.

Униженный удел итальянцев в пору «Священного Союза» становится для повествователя источником незатихающей душевной боли и одновременно — стимулом к действию.

Хорошо известные эпизоды «итальянского периода» биографии Байрона — своего рода закадровый комментарий к заключительной песне поэмы.

Сама же поэма, включая и неповторимый облик её лирического героя, — символ веры автора, завещавшего современникам и потомкам незыблемые принципы своей жизненной философии: «Я изучил наречия другие, / К чужим входил не чужестранцем я.

/ Кто независим, тот в своей стихии, / В какие ни попал бы он края, — / И меж людей, и там, где нет жилья. / Но я рожден на острове Свободы / И Разума — там родина моя…»

Источник: http://sochineniya-na5.ru/kratkoe-soderzhanie-palomnichestvo-chajld-garolda-bajrona/

«Паломничество Чайльд Гарольда» Байрона в кратком изложении на Сёзнайке.ру

Когда под пером А. С. Пушкина рождалась крылатая строка, исчерпывающе определявшая облик и характер его любимого героя: «Москвич в Гарольдовом плаще», ее создатель, думается, отнюдь не стремился поразить соотечественников бьющей в глаза оригинальностью.

Цель его, уместно предположить, была не столь амбициозна, хотя и не менее ответственна: вместить в одно слово превалирующее умонастроение времени, дать емкое воплощение мировоззренческой позиции и одновременно — житейской, поведенческой «позе» довольно широкого круга дворянской молодежи (не только российской, но и европейской), чье сознание собственной отчужденности от окружающего отлилось в формы романтического протеста. Самым ярким выразителем этого критического мироощущения явился Байрон, а литературным героем, наиболее полно и законченно воплотившим этот этико-эмоциональный комплекс, — титульный персонаж его обширной, создававшейся на протяжении чуть ли не десятилетия лирической поэмы «Паломничество Чайльд Гарольда» — произведения, которому Байрон обязан был сенсационной международной известностью.

Вместив в себя немало разнообразных событий бурной авторской биографии, эта написанная «спенсеровой строфой» (название данной формы восходит к имени английского поэта елизаветинской эпохи Эдмунда Спенсера, автора нашумевшей в свое время «Королевы фей») поэма путевых впечатлений, родившаяся из опыта поездок молодого Байрона по странам Южной и Юго-Восточной Европы в 1809—1811 гг. и последующей жизни поэта в Швейцарии и Италии (третья и четвертая песни), в полной мере выразила лирическую мощь и беспрецедентную идейно-тематическую широту поэтического гения Байрона. У ее создателя были все основания в письме к своему другу Джону Хобхаузу, адресату ее посвящения, характеризовать «Паломничество Чайльд Гарольда» как «самое большое, самое богатое мыслями и наиболее широкое по охвату из моих произведений». На десятилетия вперед став эталоном романтической поэтики в общеевропейском масштабе, она вошла в историю литературы как волнующее, проникновенное свидетельство «о времени и о себе», пережившее ее автора.

Новаторским на фоне современной Байрону английской (и не только английской) поэзии явился не только запечатленный в «Паломничестве Чайльд Гарольда» взгляд на действительность; принципиально новым было и типично романтическое соотношение главного героя и повествователя, во многих чертах схожих, но, как подчеркивал Байрон в предисловии к первым двум песням (1812) и в дополнении к предисловию (1813), отнюдь не идентичных один другому.

Предвосхищая многих творцов романтической и постромантической ориентации, в частности и в России (скажем, автора «Героя нашего времени» М. Ю.

Лермонтова, не говоря уже о Пушкине и его романе «Евгений Онегин»), Байрон констатировал в герое своего произведения болезнь века: « ранняя развращенность сердца и пренебрежение моралью ведут к пресыщенности прошлыми наслаждениями и разочарованию в новых, и красоты природы, и радость путешествий, и вообще все побуждения, за исключением только честолюбия — самого могущественного из всех, потеряны для души, так созданной, или, вернее, ложно направленной». И тем не менее именно этот, во многом несовершенный персонаж оказывается вместилищем сокровенных чаяний и дум необыкновенно проницательного к порокам современников и судящего современность и прошлое с максималистских гуманистических позиций поэта, перед именем которого трепетали ханжи, лицемеры, ревнители официальной нравственности и обыватели не только чопорного Альбиона, но и всей стонавшей под бременем «Священного Союза» монархов и реакционеров Европы. В заключительной песне поэмы это слияние повествователя и его героя достигает апогея, воплощаясь в новое для больших поэтических форм XIX столетия художественное целое. Это целое можно определить как необыкновенно чуткое к конфликтам окружающего мыслящее сознание, которое по справедливости и является главным героем «Паломничества Чайльд Гарольда».

Читайте также:  Краткое содержание стивенсон чёрная стрела точный пересказ сюжета за 5 минут

Это сознание не назовешь иначе как тончайший сейсмограф действительности; и то, что в глазах непредубежденного читателя предстает как безусловные художественные достоинства взволнованной лирической исповеди, закономерно становится почти непреодолимым препятствием, когда пытаешься «перевести» порхающие байроновские строфы в регистр беспристрастной хроники.

Поэма по сути бессюжетна; весь ее повествовательный «зачин» сводится к нескольким, ненароком оброненным, строкам об английском юноше из знатного рода, уже к девятнадцати годам пресытившемся излюбленным набором светских удовольствий, разочаровавшемся в интеллектуальных способностях соотечественников и чарах соотечественниц и — пускающемся путешествовать.

В первой песни Чайльд посещает Португалию, Испанию; во второй — Грецию, Албанию, столицу Оттоманской империи Стамбул; в третьей, после возвращения и непродолжительного пребывания на родине, — Бельгию, Германию и надолго задерживается в Швейцарии; наконец, четвертая посвящена путешествию байроновского лирического героя по хранящим следы величественного прошлого городам Италии.

И только пристально вглядевшись в то, что выделяет в окружающем, что выхватывает из калейдоскопического разнообразия пейзажей, архитектурных и этнографических красот, бытовых примет, житейских ситуаций цепкий, пронзительный, в полном смысле слова мыслящий взор повествователя, можем мы вынести для себя представление о том, каков в гражданском, философском и чисто человеческом плане этот герой — это байроновское поэтическое «я», которое язык не поворачивается назвать «вторым».

И тогда неожиданно убеждаешься, что пространное, в пять тысяч стихов лирическое повествование «Паломничества Чайльд Гарольда» — в определенном смысле не что иное, как аналог хорошо знакомого нашим современникам текущего обозрения международных событий.

Даже сильнее и короче: горячих точек, если не опасаться приевшегося газетного штампа. Но обозрение, как нельзя более чуждое какой бы то ни было сословной, национальной, партийной, конфессиональной предвзятости.

Европа, как и ныне, на рубеже третьего тысячелетия, объята пламенем больших и малых военных конфликтов; ее поля усеяны грудами оружия и телами павших.

И если Чайльд выступает чуть дистанцированным созерцателем развертывающихся на его глазах драм и трагедий, то стоящий за его плечами Байрон, напротив, никогда не упускает возможности высказать свое отношение к происходящему, вглядеться в его истоки, осмыслить его уроки на будущее.

Так в Португалии, строгие красоты чьих ландшафтов чаруют пришельца (песнь 1-я). В мясорубке наполеоновских войн эта страна стала разменной монетой в конфликте крупных европейских держав; И у Байрона нет иллюзий по части истинных намерений их правящих кругов, включая те, что определяют внешнюю политику его собственней островной отчизны.

Так и в Испании, ослепляющей великолепием красок и фейерверками национального темперамента. Немало прекрасных строк посвящает он легендарной красоте испанок, способных тронуть сердце даже пресыщенного всем на свете Чайльда («Но нет в испанках крови амазонок, / Для чар любви там дева создана»).

Но важно, что видит и живописует носительниц этих чар повествователь в ситуации массового общественного подъема, в атмосфере общенародного сопротивления наполеоновской агрессии: «Любимый ранен — слез она не льет, / Пал капитан — она ведет дружину, / Свои бегут — она кричит: вперед! / И натиск новый смел врагов лавину.

/ Кто облегчит сраженному кончину? / Кто отомстит, коль лучший воин пал? / Кто мужеством одушевит мужчину? / Все, все она! Когда надменный галл / Пред женщинами столь позорно отступал?»

Так и в стонущей под пятой османской деспотии Греции, чей героический дух поэт старается возродить, напоминая о героях Фермопил и Саламина.

Так и в Албании, упорно отстаивающей свою национальную самобытность, пусть даже ценой каждодневного кровопролитного мщения оккупантам, ценой поголовного превращения всего мужского населения в бесстрашных, беспощадных гяуров, грозящих сонному покою турок-поработителей.

Иные интонации появляются на устах Байрона-Гарольда, замедлившего шаг на грандиозном пепелище Европы — Ватерлоо: «Он бил, твой час, — и где ж Величье, Сила? / Все — Власть и Сила — обратилось в дым. / В последний раз, еще непобедим, / Взлетел орел — и пал с небес, пронзенный…»

В очередной раз подводя итог парадоксальному жребию Наполеона, поэт убеждается: военное противостояние, принося неисчислимые жертвы народам, не приносит освобождения («То смерть не тирании — лишь тирана»). Трезвы, при всей очевидной «еретичности» для своего времени, и его размышления над озером Леман — прибежищем Жан-Жака Руссо, как и Вольтер, неизменно восхищавшего Байрона (песнь 3-я).

Французские философы, апостолы Свободы, Равенства и Братства, разбудили народ к невиданному бунту. Но всегда ли праведны пути возмездия, и не несет ли в себе революция роковое семя собственного грядущего поражения? «И страшен след их воли роковой.

/ Они сорвали с Правды покрывало, / Разрушив ложных представлений строй, / И взорам сокровенное предстало. / Они, смешав Добра и Зла начала, / Все прошлое низвергли. Для чего? / Чтоб новый трон потомство основало.

/ Чтоб выстроило тюрьмы для него, / И мир опять узрел насилья торжество».

«Так не должно, не может долго длиться!» — восклицает поэт, не утративший веры в исконную идею исторической справедливости.

Дух — единственное, что не вызывает у Байрона сомнения; в тщете и превратностях судеб держав и цивилизаций, он — единственный факел, свету которого можно до конца доверять: «Так будем смело мыслить! Отстоим / Последний форт средь общего паденья. / Пускай хоть ты останешься моим, / Святое право мысли и сужденья, / Ты, божий дар!»

Единственный залог подлинной свободы, он наполняет смыслом бытие; залогом же человеческого бессмертия, по мысли Байрона, становится вдохновенное, одухотворенное творчество.

Потому вряд ли случайно апофеозом гарольдовского странствия по миру становится Италия (песнь 4-я) — колыбель общечеловеческой культуры, страна, где красноречиво заявляют о своем величии даже камни гробниц Данте, Петрарки, Тассо, руины римского Форума, Колизея.

Униженный удел итальянцев в пору «Священного Союза» становится для повествователя источником незатихающей душевной боли и одновременно — стимулом к действию.

Хорошо известные эпизоды «итальянского периода» биографии Байрона — своего рода закадровый комментарий к заключительной песне поэмы.

Сама же поэма, включая и неповторимый облик ее лирического героя, — символ веры автора, завещавшего современникам и потомкам незыблемые принципы своей жизненной философии: «Я изучил наречия другие, / К чужим входил не чужестранцем я.

/ Кто независим, тот в своей стихии, / В какие ни попал бы он края, — / И меж людей, и там, где нет жилья. / Но я рожден на острове Свободы / И Разума — там родина моя…»

Источник: http://www.seznaika.ru/literatura/kratkoe-soderjanie/5416-palomnichestvo-chayld-garolda-bayrona-v-kratkom-izlojenii

Готовые школьные сочинения

июня 24 2010

Изложение в розе поэмы Байрона «Паломничество Чайльд Гарольда»

Когда под пером А. С. Пушкина рождалась крылатая строка, исчерпывающе определявшая облик и характер его любимого героя: «Москвич в Гарольдовом плаще», ее создатель, думается, отнюдь не стремился поразить соотечественников бьющей в глаза оригинальностью.

Цель его, уместно предположить, была не столь амбициозна, хотя и не менее ответственна: вместить в одно слово превалирующее умонастроение времени, дать емкое воплощение мировоззренческой позиции и одновременно — житейской, поведенческой «позе» довольно широкого круга дворянской молодежи (не только российской, но и европейской), чье сознание собственной отчужденности от окружающего отлилось в формы романтического протеста. Самым ярким выразителем этого критического мироощущения явился Байрон, а литературным героем, наиболее полно и законченно воплотившим этот этико-эмоциональный комплекс, — титульный персонаж его обширной, создававшейся на протяжении чуть ли не десятилетия лирической поэмы «Паломничество Чайльд Гарольда» — произведения, которому Байрон обязан был сенсационной международной известностью.

Вместив в себя немало разнообразных событий бурной авторской биографии, эта написанная «спенсеровой строфой» (название данной формы восходит к имени английского поэта елизаветинской эпохи Эдмунда Спенсера, автора нашумевшей в свое время «Королевы фей» ) поэма путевых впечатлений, родившаяся из опыта поездок молодого Байрона по странам Южной и Юго-Восточной Европы в 1809 — 1811 гг. и последующей жизни поэта в Швейцарии и Италии (третья и четвертая песни), в полной мере выразила лирическую мощь и беспрецедентную идейно-тематическую широту поэтического гения Байрона. У ее создателя были все основания в письме к своему другу Джону Хобхаузу, адресату ее посвящения, характеризовать «Паломничество Чайльд Гарольда» как «самое большое, самое богатое мыслями и наиболее широкое по охвату из моих произведений». На десятилетия вперед став эталоном романтической поэтики в общеевропейском масштабе, она вошла в историю литературы как волнующее, проникновенное свидетельство «о времени и о себе», пережившее ее автора.

Новаторским на фоне современной Байрону английской (и не только английской) поэзии явился не только запечатленный в «Паломничестве Чайльд Гарольда» взгляд на действительность; принципиально новым было и типично романтическое соотношение главного героя и повествователя, во многих чертах схожих, но, как подчеркивал Байрон в предисловии к первым двум песням (1812) и в дополнении к предисловию (1813), отнюдь не идентичных один другому.

Предвосхищая многих творцов романтической и постромантической ориентации, в частности и в России (скажем, автора «Героя нашего времени» М. Ю.

Лермонтова, не говоря уже о Пушкине и его романе «Евгений Онегин»), Байрон констатировал в герое своего произведения болезнь века: « ранняя развращенность сердца и пренебрежение моралью ведут к пресыщенности прошлыми наслаждениями и разочарованию в новых, и красоты природы, и радость путешествий, и вообще все побуждения, за исключением только честолюбия — самого могущественного из всех, потеряны для души, так созданной, или, вернее, ложно направленной». И тем не менее именно этот, во многом несовершенный персонаж оказывается вместилищем сокровенных чаяний и дум необыкновенно проницательного к порокам современников и судящего современность и прошлое с максималистских гуманистических позиций поэта, перед именем которого трепетали ханжи, лицемеры, ревнители официальной нравственности и обыватели не только чопорного Альбиона, но и всей стонавшей под бременем «Священного Союза» монархов и реакционеров Европы. В заключительной песне поэмы это слияние повествователя и его героя достигает апогея, воплощаясь в новое для больших поэтических форм XIX столетия художественное целое. Это целое можно определить как необыкновенно чуткое к конфликтам окружающего мыслящее сознание, которое по справедливости и является главным героем «Паломничества Чайльд Гарольда».

Это сознание не назовешь иначе как тончайший сейсмограф действительности; и то, что в глазах непредубежденного читателя предстает как безусловные художественные достоинства взволнованной лирической исповеди, закономерно становится почти непреодолимым препятствием, когда пытаешься «перевести» порхающие байроновские строфы в регистр беспристрастной хроники.

Поэма по сути бессюжетна; весь ее повествовательный «зачин» сводится к нескольким, ненароком оброненным, строкам об английском юноше из знатного рода, уже к девятнадцати годам пресытившемся излюбленным набором светских удовольствий, разочаровавшемся в интеллектуальных способностях соотечественников и чарах соотечественниц и — пускающемся путешествовать.

В первой песни Чайльд посещает Португалию, Испанию; во второй — Грецию, Албанию, столицу Оттоманской империи Стамбул; в третьей, после возвращения и непродолжительного пребывания на родине, — Бельгию, Германию и надолго задерживается в Швейцарии; наконец, четвертая посвящена путешествию байроновского лирического героя по хранящим следы величественного прошлого городам Италии.

И только пристально вглядевшись в то, что выделяет в окружающем, что выхватывает из калейдоскопического разнообразия пейзажей, архитектурных и этнографических красот, бытовых примет, житейских ситуаций цепкий, пронзительный, в полном смысле слова мыслящий взор повествователя, можем мы вынести для себя представление о том, каков в гражданском, философском и чисто человеческом плане этот герой — это байроновское поэтическое «я», которое язык не поворачивается назвать «вторым».

Читайте также:  Краткое содержание горький рождение человека точный пересказ сюжета за 5 минут

И тогда неожиданно убеждаешься, что пространное, в пять тысяч стихов лирическое повествование «Паломничества Чайльд Гарольда» — в определенном смысле не что иное, как аналог хорошо знакомого нашим современникам текущего обозрения международных событий.

Даже сильнее и короче: горячих точек, если не опасаться приевшегося газетного штампа. Но обозрение, как нельзя более чуждое какой бы то ни было сословной, национальной, партийной, конфессиональной предвзятости.

Европа, как и ныне, на рубеже третьего тысячелетия, объята пламенем больших и малых военных конфликтов; ее поля усеяны грудами оружия и телами павших.

И если Чайльд выступает чуть дистанцированным созерцателем развертывающихся на его глазах драм и трагедий, то стоящий за его плечами Байрон, напротив, никогда не упускает возможности высказать свое отношение к происходящему, вглядеться в его истоки, осмыслить его уроки на будущее.

Так в Португалии, строгие красоты чьих ландшафтов чаруют пришельца (песнь 1-я). В мясорубке наполеоновских войн эта страна стала разменной монетой в конфликте крупных европейских держав;

И у Байрона нет иллюзий по части истинных намерений их правящих кругов, включая те, что определяют внешнюю политику его собственней островной отчизны. Так и в Испании, ослепляющей великолепием красок и фейерверками национального темперамента.

Немало прекрасных строк посвящает он легендарной красоте испанок, способных тронуть сердце даже пресыщенного всем на свете Чайльда («Но нет в испанках крови амазонок, / Для чар любви там дева создана»).

Но важно, что видит и живописует носительниц этих чар повествователь в ситуации массового общественного подъема, в атмосфере общенародного сопротивления наполеоновской агрессии: «Любимый ранен — слез она не льет, / Пал капитан — она ведет дружину, / Свои бегут — она кричит: вперед! / И натиск новый смел врагов лавину.

/ Кто облегчит сраженному кончину? / Кто отомстит, коль лучший воин пал? / Кто мужеством одушевит мужчину? / Все, все она! Когда надменный галл / Пред женщинами столь позорно отступал?»

Так и в стонущей под пятой османской деспотии Греции, чей героический дух поэт старается возродить, напоминая о героях Фермопил и Саламина.

Так и в Албании, упорно отстаивающей свою национальную самобытность, пусть даже ценой каждодневного кровопролитного мщения оккупантам, ценой поголовного превращения всего мужского населения в бесстрашных, беспощадных гяуров, грозящих сонному покою турок-поработителей.

Иные интонации появляются на устах Байрона-Гарольда, замедлившего шаг на грандиозном пепелище Европы — Ватерлоо: «Он бил, твой час, — и где ж Величье, Сила? / Все — Власть и Сила — обратилось в дым. / В последний раз, еще непобедим, / Взлетел орел — и пал с небес, пронзенный…»

В очередной раз подводя итог парадоксальному жребию Наполеона, поэт убеждается: военное противостояние, принося неисчислимые жертвы народам, не приносит освобождения («То смерть не тирании — лишь тирана»). Трезвы, при всей очевидной «еретичности» для своего времени, и его размышления над озером Леман — прибежищем Жан-Жака Руссо, как и Вольтер, неизменно восхищавшего Байрона (песнь 3-я).

Французские философы, апостолы Свободы, Равенства и Братства, разбудили народ к невиданному бунту. Но всегда ли праведны пути возмездия, и не несет ли в себе революция роковое семя собственного грядущего поражения? «И страшен след их воли роковой.

/ Они сорвали с Правды покрывало, / Разрушив ложных представлений строй, / И взорам сокровенное предстало. / Они, смешав Добра и Зла начала, / Все прошлое низвергли. Для чего? / Чтоб новый трон потомство основало.

/ Чтоб выстроило тюрьмы для него, / И мир опять узрел насилья торжество».

«Так не должно, не может долго длиться!» — восклицает поэт, не утративший веры в исконную идею исторической справедливости.

Дух — единственное, что не вызывает у Байрона сомнения; в тщете и превратностях судеб держав и цивилизаций, он — единственный факел, свету которого можно до конца доверять: «Так будем смело мыслить! Отстоим / Последний форт средь общего паденья. /

Пускай хоть ты останешься моим, / Святое право мысли и сужденья, / Ты, божий дар!»

Нужна шпаргалка? Тогда сохрани — » Изложение в розе поэмы Байрона «Паломничество Чайльд Гарольда» . Литературные сочинения!

Источник: http://www.testsoch.net/izlozhenie-v-roze-poemy-bajrona-palomnichestvo-chajld-garolda/

«Паломничество Чайльд-Гарольда»: анализ поэмы Байрона

В основу поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда» лёг путевой дневник, который поэт вёл во время путешествия по Европе в 1809-1811 годах, записывая в нём впечатления от посещения Испании, Португалии, Албании, Греции, Мальты, Малой Азии. Главный герой поэмы — юноша знатного происхождения по имени Чайльд-Гарольд, родившийся на Туманном Альбионе (Британия), которого на девятнадцатом году жизни поражает, согласно романтической традиции:

Болезнь ума и сердца роковая,

И показалось мерзким всё кругом:

Тюрьмою — родина, могилой — отчий дом.

У Чайльд-Гарольда прошла «жажда наслаждений», он почувствовал себя одиноким в мире, жизнь среди людей в свете стала приносить ему «глухую боль»:

Но часто в блеске, в шуме людных зал

Лицо Гарольда муку выражало.

Отвергнутую страсть он вспоминал

Иль чувствовал вражды смертельной жало.

По сложившейся традиции литературы романтизма начала XIX века разочарованный герой обычно удалялся от людей, от шума жизни, неверной любви и дружбы и предавался грусти в одиночестве, безвольный и обессиленный.

Чайльд-Гарольд тоже покидает Англию, но остаётся человеком с активной жизненной позицией: он с интересом всматривается в жизнь других стран, остро сопереживает невзгодам народов и ненавидит их тиранов и угнетателей. Романтическая скорбь Чайльд-Гарольда преобразуется в сильные гражданские чувства, пронизанные жаждой познания, стремлением к добру и свободе.

Такое превращение романтического героя у Байрона соотносится с характером самого автора, и в этом проявляется главная особенность его поэм: герой всегда несёт в себе черты миропонимания автора, он становится неотличим от автора. Авторской личностью, авторским восприятием пронизан и весь изображаемый мир поэм Байрона.

Отметим, что по мере дальнейшего развития романтического и становления реалистического стиля отношения автора и героя меняются. Например, у Пушкина в первой главе романа «Евгений Онегин» декларируется принципиальная авторская позиция: «Всегда я рад заметить разность между Онегиным и мной».

Исходное название поэмы — «Childe Harold's Pilgrimage» — на русском языке звучит как «Паломничество Чайльд-Гарольда». Слова «пилигрим» и «паломник» имеют одинаковое значение — странник-богомолец, путешественник, идущий к святым местам на поклонение. Конечно, название поэмы «Паломничество…

» выглядит метафорическим, поскольку Чайльд-Гарольд вовсе не богомолец.

Благодаря этому слову обозначен жанр поэмы, связанный с сюжетом путешествия; в то же время автор подчёркивает серьёзность, необходимость путешествия героя, противопоставляя его традиционному романтическому бегству от действительности.

Поэма состоит из четырёх песен, и большой объём произведения позволяет Байрону «проехать» с героем разные земли, увидеть многообразие жизни и её красок, сопоставить современность и историю и в результате — представить на страницах поэмы грандиозное полотно современного мира.

Главная тема первой песни поэмы — вторжение наполеоновских войск на Пиренейский полуостров, в Испанию и Португалию, а задача — изобличение захватнической, жестокой войны.

На примере Испании Байрон выделяет разные типы войн: завоевательские, развязываемые тиранами, и освободительные, которые народы ведут за свою независимость и свободу. Гневно клеймит поэт безумство и ослепление тиранов.

Мощно звучит призыв поэта биться за свободу, обращённый к испанцам, к народу, чей «дух мужает год от года». Исход освободительной борьбы Испании имеет большое значение для мира:

Но ждут порабощённые народы,

Добьётся ли Испания свободы…

Вторая песнь посвящена путешествию героя в Албанию и Грецию. В этой части Байрон осуждает восточную тиранию.

Изображая тяжёлое положение, скудную жизнь народов в современном мире, поэт прибегает к выразительному художественному приёму сопоставления современности с героическими временами и культурой прошлого: свободолюбивые албанцы чтят память народного героя Искандера, современная Греция сравнивается с её великим античным прошлым. Печалясь о безвозвратно утраченном величии греческого края, герой говорит:

И всё же ты, как в древности, чудесен,

Ты каждой гранью прошлого велик,

Заветный край героев, битв и песен,

Где родился божественный язык.

Завершающие главы поэмы относят читателя во времена, наступившие после наполеоновских войн, автор обращается к последнему сражению с Наполеоном — битве при Ватерлоо. Байрон проводит Чайльд-Гарольда через Францию, Германию, на берега величественного Рейна, герой проезжает Швейцарию, последние фрагменты поэмы связаны с описанием Италии.

Таким образом, Байрон показывает Европу в двух состояниях: до и после войны.

Такое изображение создаёт удобную художественную ситуацию для рассуждения о неразрывности связи природы и человеческой жизни, сопоставления прошлого и настоящего человеческого общества и культуры, философского осмысления природы человека, назначения жизни, хода времени.

Для написания стихотворного произведения такого большого объёма Байрон избрал распространённую в старой английской поэзии спенсерову строфу, названную так по имени английского поэта XVI века Эдмунда Спенсера.

Специфика этой строфы состоит в том, что к октаве (восьмистишию) добавляется девятая строка, в соответствии с чем усложняется порядок рифмовки строк, что, в свою очередь, влияет на интонацию повествования, придавая ему размеренный характер. При этом строфа сохраняет гибкость, в её пределах возможно выразить разнообразные эмоции.

Стихотворный размер восьми строк строфы — пятистопный ямб, а девятая строка пишется шестистопным ямбом — это позволяет поэту акцентировать последний стих строфы, придавая ему заключительный смысл:

Прости! Подходит срок неумолимо.

И здесь должны расстаться мы с тобой.

Прости, читатель, спутник пилигрима!

Когда его признаний смутным рой

В тебе хоть отзвук находил порой,

Когда хоть раз им чувства отвечали,

Я рад, что посох взял избранник мой.

Итак, прощай! Отдав ему печали, —

Их, может быть, и нет, — ищи зерно морали.

Перевод В.В. Левика

Источник: Москвин Г.В. Литература: 9 класс: в 2 ч. Ч. 1 / Г.В. Москвин, Н.Н. Пуряева, Е.Л. Ерохина. — М.: Вентана-Граф, 2016

Источник: http://classlit.ru/publ/zarubezhnaja_literatura/bajron_dzh/palomnichestvo_chajld_garolda_analiz_poehmy_bajrona/119-1-0-2044

Ссылка на основную публикацию