Краткое содержание рассказов виктора пелевина за 2 минуты

Лаборатория Фантастики

Сортировка: по дате | по рейтингу | по оценке

martinthegod9, 21 января 2016 г.

Вот и завершилось мое знакомство с малой прозой удивительного Виктора Пелевина. Хотелось бы подвести некоторые итоги и каким-то образом охарактеризовать его рассказы в целом.

Во-первых, стиль Пелевина очень узнаваем, точен и качественнен. Его метафоры, аллегории и образы всегда свежие, остроумные и, если так можно выразиться, «втемные».

Если рассказ о замене огнестрельного оружия московской братвой на пэйнтбольное, то все находки будут касаться цветов и красок, Виктор Олегович вспомнит кучу зарубежных песен о каких-то определенных цветах, и сравнения с метафорами в рассказе будет приводить именно из этой сферы. А это качество, товарищи. Это труд. За что автору большое уважение.

Наиболее часто касаемая тема в рассказах Пелевина — всё советское. Причем чаще всего в негативном ключе. Но не настолько, чтобы это отталкивало, а скорее с издевкой, с улыбкой. Как китайского пьяницу-деревенщину забрали в Москву и поставили руководить страной, а народ его любил.

Или как Сталин, согласно рассекреченной документации, работал глубоко под землей, а выступал перед народом его двойник.

Или как осознание того, что все рабочие це́ха, во главе с Любочкой, оказались мертвы, но всё равно по инерции продолжали работать, готовить отчеты и суетиться перед начальством.

Также часто затрагиваемый момент в рассказах Пелевина — солипсизм и двойственность бытия. Шествие по солипсизму возглавляет «Девятый сон Веры Павловны», но тема, касающаяся миражей, изучения сознания, и пр.

, встречается чуть ли не в каждом рассказе.

А двойственность бытия — несомненно фишка автора, ибо в «Онтологии детства» в итоге всё равно непонятно, о чем идет речь — о детстве или о тюрьме, причем оба варианта, при всей их несоединимости, являются верными.

Виктор Олегович очень изобретателен в малой прозе.

Есть в числе его рассказов и эссе на несуществующие произведения и события («Мардонги», Реконструктор», «Откровение Крегера», «Оружие возмездия»), которые смотрятся весьма реалистично из-за того, что автор приплетает в качестве доводов, казалось бы, самые-самые далекие ассоциации и примеры.

Всё-таки самый смешной назову: согласно исследованиям, Сталин не выносил громких звуков выстрела пистолета, поэтому он всегда носил с собой духовую трубку со стрелами, что подтверждается многими современниками «Сталин ходил по залу, сжимая в руке трубку».

Умора, честное слово:) Второй стороной изобретательности в рассказах Пелевина является его жажда всяческих экспериментов: а) создать рассказ всего лишь из одного предложения, в котором десятки, как бы не сотня, придаточных частей уже стирают в памяти то, что было страницу назад; б) создать рассказ особо ни о чем, в конце которого автор признается, что таким образом он немножко «убил» читателя, потратив своим рассказом его время. Про рассказы-перевёртыши «Ника» и «Зигмунд в кафе» не буду говорить, дабы не портить интригу. В целом, такая изобретательность и, опять же, серьезный подход к оригинальности достойны большого уважения.

В качестве завершения скажу, что порой в рассказах Виктора Пелевина встречаются повторы. Иногда он чересчур увлекается «перемешиванием миров», и это перестает быть вкусным и лакомым для читателя.

Но это для тех, кто ознакомился или планирует ознакомиться со всеми рассказами.

Ежели быть избирательным, в конце я бы обязательно посоветовал следующие: «Ухряб», «Девятый сон Веры Павловны», «Тарзанка», «Синий фонарь», «Бубен Нижнего Мира», «День бульдозериста», «Зигмунд в кафе» и «Жизнь и приключения сарая Номер XII».

osipdark, 29 августа 2018 г.

Наконец познакомился с обратной стороной медали Виктора Пелевина — его малой прозой. Могу сказать в кратком виде лишь одно: романное перо дается ему в разы лучше.

Серьезно, «Чапаев и Пустота», «SNAFF» и другие его романы — почти все на голову, а то и две-три выше кратких произведений. Он даже не графоман, как Кинг, но все равно именно романы, на мой взгляд, даются ему лучше всего.

В них он очень талантливо умудряется обозреть с десяток тем, обыграть несколько жанров, высмеять столько событий, вещей и явлений, создать столько (траги)комичных ситуаций, интереснейших сюжетов и живых героев…

Много чего успевает сделать Виктор Пелевин в своих больших книгах, при этом, это его большой плюс, не переходить за Великую Границу графомании.

А что повествовательные миниатюры? Насчет персонажей могу сказать точно — в абсолютном большинстве случаев они функции или до крайней убогости бледные тени теней. В абсолютном большинстве случаев, которые я не буду рассматривать каждый в отдельности — по причине многочисленности рассказов в сборнике «Все рассказы» — все эти новеллки анекдотичные обозревания любимых тем Пелевина.

Или же просто расширенные анекдоты. Иногда очень удачные, ан все же! За редким исключением пелевинские рассказы философские зарисовки дзен-буддистских сюжетов и им подобных. Зачастую (как минимум треть) произведений книжки — это обыгрывание советских реалий и/или штампов (зачастую же сие одно и то же). Да, во всяком в своих ранних писаниях, Виктор Пелевин ну донельзя ярый и едкий антисоветчик.

Вот прям до совсем чрезмерных степеней. Короче, не всегда это красит его рассказики, особенно когда потешение над той или иной советской реалией делается фундаментом сюжета. Тем не менее «СССР Тайшоу Чжуань», «Оружие возмездие» (да-да, это тоже о «совке» — на финал внимательнее посмотрите) и «Спи» как антисоветские зарисовки и вообще — вполне себе на уровне.

Некоторые работы Пелевина тут (да и вообще) повторение одних и тех же тем, использование одинаковых форм. Как минимум «Вести из Непала» и «Девятый сон…» — тексты, созданные ради закольцованной с нотками сонной мистики концовок. Примеров рассказов с одинаковыми целями/посылами/приемами и т.д. здесь — не мало. Но есть поистине выдающиеся творения.

Например, из неназванных, «Мардонги» (люблю постмодернистские псевдодокументалистические игрища), «Жизнь и приключения сарая…

», «Встроенный напоминатель» (и небольшой укол в (пост)современный авангард искусства, и вновь о метафизике бытия человеческого), «Бубен Верхнего мира» (первоклассный стеб над стремлением современных россиянок — да и что греха таить, не только — нацепить кольцо на пальчик от зарубежного гражданина), «Ника» (хоть и сразу догадался, что к чему, но круто; правда, не собака оказалась, но я был рядом! И да, напоминает один из последних рассказов на ФЛР), «Зигмунд в кафе» (а тут укор в сторону тех, кто фрейдистские намеки видит буквально ВО ВСЕМ; серьезно, во всех характеристиках и планах один из лучших рассказов в данном сборнике), «Краткая история пэйнтбола…» (еще лучше прежнего эскиза! Замечательно, и только, а почему — читайте сами)… Да, наверно, и все.

Закольцую концовку, как любят некоторые писатели. Пелевин хорошо, безусловно, порой гениален до некой пророческой высоты, НО… Большое «но» — лишь в романистике. Там он действительно видная величина, влиятельная, безусловная, сильная.

Но мастерство сотворения выдающихся рассказов, которые только и можно что перечитывать с десяток раз и все время получать небывалое удовольствие от каждого хвостика запятой — дело непростое. Краткость ведь и впрямь сестра таланта. Но большинство из писателей одни в семье…

Тут без всяких экивоков в сторону нашего единственного и неповторимого постмоденирниста в холодной и пустой в своем прошлом от модернизма в стране. Без обид, но и Короли Ужаса пишут такие себе рассказы. Не переживайте, про себя я вообще смолчу.

Так уж вышло, что писать много и хорошо проще, чем немного и восхитительно…

Почитать можно, но лишь таким серьезным поклонникам творчества пелевениады, как я.

Подписаться на отзывы о произведении

Источник: http://fantlab.ru/work30465

«Конец истории»: нечеловеческий объект любви Виктора Пелевина – Новая Европа

Этот текст не про Беларусь, а про то, что нужно уходить от форм высказывания, которые сильно напоминают агитационную продукцию, производимую самыми разными авторами независимо от содержательного наполнения их идеологической позиции. Речь пойдет о перипетиях любви, отягощенных общественными катаклизмами. Поводом к размышлениям послужил роман-утопия Виктора Пелевина, изданный в 2012 году.

Читайте также:  Краткое содержание гордость и предубеждение джейн остин точный пересказ сюжета за 5 минут

Очень краткое содержание романа

Любовь на фоне социальных катастроф – тема для литературы из разряда вечных. В последнем романе Пелевина S.N.U.F.F. речь идет о человеческой любви главного героя к высокотехнологичной кукле и о симультанной войне миров.

Главный герой – Дамилола – летчик-оператор «live news», воюющий на стороне Биг Биза (аналог сегодняшнего первого мира) против отсталой и недемократичной (аналог третьего мира при отсутствии второго) – Уркаины. Воевать в Биг Бизе означает одновременно снимать фильмы – снафы, пришедшие на смену постановочному «неправдивому» кино.

Сексуальная идентичность Дамилолы – gloomy people. Опуская все семантические и омонимические связи и ассоциации с английским «gloomy», зафиксируем только, что в данном случае речь идет о выборе в пользу нечеловеческого партнера.

Дамилола любит говорящую куклу Каю, физически неотличимую от молодой женщины. В Кае воплощены все те нюансы, которые и делают ее столь желанной для владельца. Вдобавок она уникальна и непредсказуема в своих реакциях на партнера – результат ручной настройки для опытных пользователей.

Для боевого летчика-оператора с низким порогом чувствительности это условие возможности «настоящего счастья».

Кая запрограммирована на «максимальную духовность», «сучество» и «соблазн» – опции, создающие идеальный объект любви для главного героя – объект, который «может погибнуть сам, а может отправить на тот свет и вас».

Социально-политическое устройство биполярного мира, воссозданное в романе, полно гротескных аллюзий на современность, пугающих возможностей и тенденций, распознаваемых уже в дне сегодняшнем.

Как и на протяжении всей истории человечества, война в романе носит священный и одновременно избавительный характер: оркам, населяющим Уркаину, люди, живущие в Биг Бизе, регулярно наносят визит освобождения от тирании, бедности и бесправия.

Кровавая бойня должна быть зрелищной, эстетически выверенной и запечатленной на целлулоид в качестве дара божественному Маниту. При этом победа всегда остается за орками – ведь через какое-то время нужно принести новый дар; война повторяется с неизбежностью природного явления.

Никогда не бывает так плохо, чтобы не было еще хуже

Неполиткорректный новояз Пелевина – Уркаина, демократура, дискурсмонгеры, пупарасы, Дао Песдын, Рван Контекс (имя главы оркского национального освободительного движения) – придает повествованию дополнительное «этимологическое» измерение, в котором сказываются не только неизменные пелевинские сарказм и мизантропия, но и способность к генеалогическим изысканиям. Неверие Виктора Пелевина в добрые помыслы человечества и уж тем более в их реализацию воплощается в неисчислимом многообразии деталей. Отдадим должное лишь некоторым из них.

Безальтернативное мироустройство в S.N.U.F.F.: политическая верхушка орков успешно встроена в потребительские практики Биг Биза.

Тема культурных различий: коллекционировать скальпы и полировать черепа – орку это занятие может показаться неприемлемым, но человек, к тому же рафинированный интеллектуал и по совместительству производитель дискурса освобождения, может позволить себе такую слабость.

Гендерная политика: усилиями порно-лобби «возраст согласия» (вступления в сексуальную связь) законодательно завышен до сорока шести лет.

Креативная индустрия: с помощью электронного доводчика черновой набросок стихотворения превращается в идеологически выдержанное, не лишенное эстетической ценности произведение.

По S.N.U.F.F.(у) можно писать диссертации, задействовав практически весь спектр идей, устоявшихся в либеральном дискурсе, западной философии и социальной теории. Не обошлось и без апокалиптического конца: Биг Биз погибает, когда уровень развития технологий критически расходится с возможностями контролировать все многообразие последствий «прогресса».

Но еще до гибели первого мира начинает разворачиваться любовная катастрофа боевого пилота Дамилолы. Рискованные ручные настройки делают свое дело. Похоже, сура (кукла) выходит из подчинения. Повышенный интерес Каи к сопернику хозяина, молодому орку, – результат выставленного самим же владельцем максимума «сучества» – заканчивается побегом с новым любовником.

«Природа любви» versus «природа человека»?

Трагическое измерение любви, на все лады проговоренное в мировой литературе и расчлененное на составляющие в духе лакановского мясника в психоанализе [1], присутствует в S.N.U.F.F.(е) в сопровождении подробных пассажей об устройстве человеческого сознания и женского сердца.

Является ли человеческое сознание черным ящиком или о нем можно сказать что-то непротиворечивое? Виктор Пелевин усложняет или упрощает постановку этого фундаментального философского вопроса вопрошанием о наличии сознания или его подобия у робота (тоже не первый случай в литературе)?

Нашпигованная сокровищами человеческой мудрости сура, несмотря на заклинания ее владельца, в своих проявлениях практически не отличается от человека – живой женщины. По одной из версий, она олицетворяет собой те же безличные биологические механизмы природы, служащие репродукции человечества.

Характеризуя женщину как иррациональное существо, на новом витке рассуждений мужчина объясняет эту иррациональность рациональностью высшего порядка, обусловленной логикой биологического воспроизводства.

Дискурсивные виражи, которые проделывает женщина, следуя слепой воле «природы», как выясняется, отзываются невыносимыми страданиями в мужском сердце.

Следует, однако, заметить, что махровый «природный» детерминизм является малодейственной анестезией для эго мужчины.

Настоящая же трагедия разыгрывается, когда флер вокруг объекта любви превращается в ничем не объяснимую, ничему не подотчетную стихию.

Объяснительные схемы обваливаются и чудо любви со всеми ее безднами и тупиками предстает в качестве единственной реальности, равнодушной к дихотомии природа/культура.

Незамысловатая «природная» объяснительная схема не единственная. Пелевин не так прост в трактовках женского сердца.

Прекрасная Дама является на свет в качестве эффекта сублимации и не имеет никакого отношения к женщине из крови и плоти (подробней см. в 7-м семинаре Жака Лакана). В S.N.U.F.F.(е) эта форма любви доведена до буквального прочтения – объект действительно нечеловеческий.

Усталость от проблем с живыми сексуальными партнерами и тоска по чистым формам, переплетаясь причудливым образом, сформировали у человека желание нечеловеческого объекта любви.

Техноцентрированная цивилизация не замедлила выбросить на рынок очередной восхитительный гаджет – суру.

Любовь к роботу, как и к человеку, чревата нарциссической невозможностью: какую нехватку в себе пытается нивелировать человек, когда полагает, что любит другого? Если куртуазная любовь делает из обычной женщины идеальный объект, то что может произойти в случае любви к воплощенному идеальному объекту, данному, так сказать, без всякой нехватки, дистанции и нужды в возгонке?

И тем больнее и апокалиптичнее последствия. Ведь сам факт владения сурой должен был обезопасить человека от незапланированных эксцессов. Невозможность любви обнажает уязвимость человеческого сердца боевого пилота Дамилолы.

Если сура выходит за пределы технопараметров, становясь способной на свободный выбор объекта любви, то человек теряет безопасную привязанность. Если же в своей измене она действует согласно настройкам, то остается только месть сопернику в качестве слабого утешения: когда сура поймет, что ее владелец мертв, «сучество» обратится на него.

Таким образом, в романе мы обнаруживаем двусмысленность в трактовках действий куклы.

Свободна ли она в любви или запрограммирована? Или одно другому не мешает? Однако же и любовь человека можно определить исключительно в категориях двусмысленности: насколько выбор объекта любви является свободным, настолько и неизбежным. Мы застаем себя влюбленными – врасплох, а не готовимся к этому сознательно.

Измена суры благословенна для человека, поскольку приоткрывает (и только) возможность случайного хода событий.

Гибель офшара (он же Биг Биз), которой обернулось в романе навязчивое стремление человечества к тотальному контролю, уже не остановить, но в коротком временном зазоре между любовной катастрофой и катастрофой Биг Биза у главного героя появляется возможность рассказать свою историю (которую читатель уже прочел).

Используя дискурсивные возможности писателя Пелевина, боевой пилот Дамилола обнажает измученное мужское сердце, делясь сомнениями на счет «природы человека» и его творений в виде нечеловеческих проекций.

Свести любовную историю Пелевина исключительно к феномену овеществления на основании того, что объектом любви главного героя является гаджет, было бы упрощением. Нечеловеческий партнер в исполнении Виктора Пелевина лишь подчеркивает амбивалентность любовных отношений между людьми.

Однако в данном случае речь идет не о гаджете, а о символической функции любви, всегда избыточной по отношению к переживающим ее субъектам.

Читайте также:  Краткое содержание набоков король, дама, валет точный пересказ сюжета за 5 минут

Эпилог

Сложно согласиться с суждениями о Пелевине как писателе, для которого стилистические изыски важнее авторского месседжа, по двум причинам.

Во-первых, школьное, если не детсадовское разделение формы и содержания – не самый продуктивный вариант трактовки литературного произведения.

Только удавшийся эксперимент с формой (читай – с языком) раздвигает границы эстетического восприятия и дарит читателю новое измерение собственной субъективности.

На мой взгляд (и это уже во-вторых), Пелевину удается за всеми утомляющими иных читателей экспериментами с новоязом обнаружить нечто, обо что язык спотыкается.

Это нечто имеет непосредственное отношение к неудаче в любви, ее невозможности или возможности вопреки/благодаря неудаче.

Самому же герою утопии (почему не антиутопии – отдельная тема), выбравшему смерть, ничего не остается, кроме как подойти к границе возможного – написать о случившемся.

От романа к роману Пелевину удается реализовать то, что делает писателя писателем, – способность ускользать из идеологического мейнстрима хотя бы в рамках письма. Человек, способный на самоубийство и кукла, способная на любовь, – лишь подспорье в этом деле.

Примечания

[1] Искусство психоаналитика Жак Лакан уподобляет работе опытного мясника: нужно научиться отделять плоть от кости (смысл от любовного фантазма) в местах наименьшего сочленения. Кроме того, мясник – аллюзия на сновидение пациентки Фрейда, жены мясника. Тема мясника, его жены и тонкостей расчленения любовного опыта представлена в одном из выпусков журнала «Лаканалия».

Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов.

Источник: http://n-europe.eu/article/2012/11/30/konets_istorii_nechelovecheskii_obekt_lyubvi_viktora_pelevina

«Смотритель» Виктора Пелевина: Галина Юзефович — о новом романе одного из главных русских писателей

Одна моя крайне интеллигентная знакомая, пытаясь найти какие-либо достоинства в неком историческом блокбастере отечественного производства, породила формулировку, оставшуюся со мной на долгие годы: «Хорошее кино. Цветное. Двухсерийное». Пожалуй, это описание можно применить и к новому роману Виктора Пелевина «Смотритель» — за тем лишь исключением, что он даже не цветной.

Вообще, писать рецензии на Пелевина — занятие скорее ритуальное, чем практически осмысленное. Все равно те, кому он интересен, прочтут (или уже прочли), а всем остальным вроде бы и так неплохо. Тем не менее, как учит нас антропология, жесты ритуальные — не значит бессмысленные; да и сформировать некоторые ожидания у тех, кто еще не прочел, но планирует, тоже полезно.

Итак, про «Смотрителя» важно знать следующее: во-первых, это первая часть двухтомника, причем тома связаны между собой гораздо плотнее, чем, скажем, «Ампир V» и «Бэтмэн Аполло».

При этом некоторые косвенные признаки указывают на то, что вторую часть (изначально планировалось, что оба тома выйдут одновременно) издатели еще не видели, да и на первую, похоже, успели посмотреть только одним глазком, в процессе срочной верстки и отправки в типографию — иначе трудно объяснить такое катастрофическое количество стилистических ляпов и банальных опечаток. Во-вторых, первая и последняя шутка «a la Пелевин» (впрочем, как подсказывает гугл, тоже не оригинальная, а заемная) находится на 326 странице, то есть за 20 страниц до конца. Ну, и в-третьих, этот роман никакой своей гранью не приложим к нашей сегодняшней действительности — ни напрямую, ни даже в виде заковыристой метафоры.

Иными словами, из всех ключевых элементов типового серийного продукта под названием «новый Пелевин» в «Смотрителе» присутствует только один — представление об иллюзорности всего сущего.

Мир, в котором разворачивается действие (если долгие путаные перемещения героев по каким-то полутемным закоулкам можно назвать действием), называется Идиллиум и возник он в конце XVIII века.

Тогда несколько посвященных — в их числе Бенджамин Франклин, русский император Павел I и предводитель всех медиумов планеты Франц-Антон Месмер — силою мысли сумели надуть огромный ментальный пузырь, то есть визуализировать, а после расширить и обжить целый новый мир, основанный на так называемом Флюиде — особом веществе, связывающем дух и материю, а по проявлениям очень похожем на джедайскую Силу. Сами мудрецы покинули «Ветхую Землю» (так в Идиллиуме принято именовать наш мир) и во плоти переселились в созданный ими мираж, куда увели многих своих приближенных — в том числе потомков мистического двойника императора Павла, воспетого Тыняновым поручика де Киже. После этого дверь между мирами захлопнулась, пузырь Идиллиума оторвался от материнской вселенной и обрел полную автономию. Павел I стал его первым правителем — или, пользуясь местным жаргоном, Смотрителем, а после него власть перешла к роду де Киже. Один из его представителей — юный Алексис (или Алекс) де Киже, сменивший на престоле Никколо III — убитого загадочным асассином предыдущего Смотрителя, собственно, и является героем-рассказчиком романа: на протяжении всего первого тома он готовится к восшествию на престол, а после проходит зануднейшую многоступенчатую инициацию.

Герард фон Кюгельген. Портрет Павла I с семьей. 1800 год

Очевидно, развитие сюжета (если таковой все же случится) отложено на второй том, но в финале первого можно усмотреть смутную тень его завязки.

В ходе инициации Алексис получает намек на то, что мира Идиллиума не существует — он лишь проекция его собственного сознания, а сам Смотритель является «смотрителем» в совершенно юмовском смысле этого термина: Идиллиум существует только благодаря тому, что (и до тех пор, пока) он, Алексис, на него смотрит.

Более того, похоже, во все времена Смотритель — один и тот же, и это не живой человек из плоти и крови, но призрак императора Павла I, разгуливающий по Михайловскому замку в Ветхой Земле… Как жить с этим новообретенным знанием — принять ли его на веру (и если да, то что делать дальше) или решительно отвергнуть, вернувшись в объятия возлюбленной, к относительно комфортному и привычному (но, возможно, иллюзорному) существованию? В этот — напряженный, по авторскому мнению — момент Пелевин покидает своего героя для того, чтобы, надо полагать, вернуться к нему во втором томе, выход которого неуверенно анонсируется на начало октября.

Если завязка, выдержанная в почтенных традициях китайской притчи о философе и мотыльке (уж не говоря о кинематографе братьев Вачовски и драматургии Нины Садур), не показалась вам многообещающей, то я не могу вас всерьез осудить.

Признаться, такой чистой, безукоризненной скуки книги Виктора Олеговича Пелевина не вызывали во мне со времен, пожалуй, «Шлема ужаса». Очищенный от актуальных аллюзий и пророческого пафоса, а заодно и от языковой игры, дистиллированный и бесцветный «Смотритель» представляет собой — ну, да, типичного голого короля.

И хотя сам автор обнажает данный прием, в самом тексте романа давая отсылку к этому хрестоматийному образу (все же в чем-чем, а в рефлексивности Пелевину не откажешь), предлагаемая им дальнейшая трактовка («дура, король потому и голый, что сейчас тебя драть будет») выглядит амбициозно, но не особо убедительно.

Что-то не похоже, что во втором томе Пелевин в самом деле будет нас «драть». По крайней мере, пока не верится.

Источник: https://meduza.io/feature/2015/09/11/smotritel-viktora-pelevina

Потому что может

О «Смотрителе» Виктора Пелевина

Виктор Пелевин

https://www.youtube.com/watch?v=oFn_WDhTwn0

Есть сакраментальный вопрос: почему животные себе лижут? Можно долго отвечать на него с зоологической, эстетической и этической точки зрения, но правильный ответ краток: потому что могут.

Рассматривать всерьез новый роман Виктора Пелевина «Смотритель» значило бы оскорбить его прежние произведения. Ахматова говорила, что нет ничего скучнее чужих снов, — есть: чужие галлюцинации. Они-то уж начисто лишены логики.

Пелевин, который и в самых малоудачных текстах вроде «Бэтмена Аполло» умудрялся раз-другой хорошо сострить, а иногда нагнать убедительного страху, — в «Смотрителе» начисто отказывается от каких-либо требований к себе.

Я вынужден рецензировать эту книгу, не дожидаясь ее второго тома, — «Железной бездны», — поскольку издательство анонсировало ее выход на 17 сентября, а потом без объяснения причин перенесло на 29-е; но, во-первых, часть второго тома напечатана в первом в качестве дополнения, и ничто в ее языковой ткани не указывает на принципиальную новизну, а во-вторых, если этот второй том перевернет мое представление о книге и окажется шедевром, я берусь подробно его отрецензировать и признать свою неправоту. Но

Отсюда понятно: этот автор, всегда отлично чувствующий главные тенденции эпохи, перешел от их описания к их воплощению на практике.

Если никто в стране не заботится о качестве, — а для власти этот Q-фактор, как называют его на Западе, прямо враждебен, — если никто не соблюдает никаких критериев и ничего с себя не требует, с какой стати Пелевин должен писать хорошие романы? Он может себе позволить печатать под своим именем что угодно, хоть телефонный справочник.

Секта его фанатов обнаружит и здесь образцовые глубины и тот идеально правильный, кристальный язык, который уже обнаруживают в «Ордене желтого флага». Ругатели будут ругаться на автомате, не снисходя до чтения.

Те же, кто любит Пелевина давно и трезво, замечая и блестящие удачи вроде «Чисел», и полуудачи вроде «Священной книги оборотня», и неудачи вроде «t», — попробуют понять его логику, и логика эта проста. Согласно контракту, он обязан в год выпускать по книге. Писать по книге в год ему совершенно неинтересно, потому что все главное об эпохе он сказал, а когда эпоха сменится — один Бог ведает.

«Смотритель» — это прежде всего обозначение пелевинской позиции в литературе: он смотрит (и видит больше других). Сейчас ему надоело смотреть вокруг, и он смотрит непонятно куда — можно бы сказать: в себя, но не думаю, что у него внутри так скучно. Скорее «Смотритель» — это такой пелевинский способ неписания.

Читайте также:  Краткое содержание рассказов леонида пантелеева за 2 минуты

Все мы знаем, что лучший, буддистский способ смотреть телевизор — это не смотреть телевизор. Во время своего творческого молчания, пришедшегося на самый хвост ХХ века, Пелевин сказал: «Для писателя не-писать иногда важнее, чем писать». Сэлинджер, кстати, отлично это подтвердил своим примером, да и наш Распутин подтверждал в свое время.

Не-писать (или, если угодно, анти-писать) и получать за это деньги, а также провоцировать ежегодный сентябрьский шум вокруг своего имени, — не худший и наиболее актуальный способ воздерживаться от концептуальных высказываний во дни, когда их нет и быть не может; когда любые осмысленные и даже бессмысленные слова вызывают у большинства одну реакцию — расстрел через мегасрач.

Будущая слава? Репутация? О какой репутации в России можно говорить? «Те, кто нас любят, смотрят нам вслед» — и заведомо простят нам все; те, кто нас не любят, никогда нас не полюбят. Что касается посмертной славы, то отсутствие советской «вечности», ее конец, Пелевин прокламировал еще в «Generation П».

Если в будущем и сохранится в прежних объемах страна под названием Россия, нынешний период своей истории она позабудет как страшный и отчасти смешной сон, и все, что тут делалось, тоже будет забыто, так что я, например, стараюсь на чистом автопилоте.

А по большому счету давно уже можно ничего с себя не требовать, потому что либо «война все спишет», — и это, может статься, будет последняя война, — либо все свалят на эпоху.

Кто сейчас всерьез анализирует повести Зощенко конца тридцатых или советские публикации Всеволода Иванова? Кого занимает соцреализм? Кто помнит официозные статьи Олеши, написанные одновременно с пронзительными фрагментами оставшейся в столе «Книги прощания»? Пелевин выпускает в год по совершенно лишней книге потому, что может себе это позволить.

Он крупнейший писатель эпохи, он — единственный из всех — получил контракт, позволяющий ему зарабатывать тотальной имитацией, и от этого никому не плохо.

Издатель не в накладе, поскольку растягивает один роман на два тома без всякой сущностной необходимости и публикует эти тома с месячным интервалом, с огромными полями и большими буквами, по цене примерно 500 рублей каждый.

Читатель тоже занят — он читает, ищет смысл, проводит аналогии с Кастанедой, хотя никаких аналогий тут по большому счету нет, и вообще полагает себя умным, а чего еще надо этой категории читателей? Ей надо, чтобы ей льстили; покажи советскому синефилу пустой экран и скажи, что это Антониони, — он и тут найдет концептуальное высказывание. Автору тоже хорошо. Никто, кроме Пелевина, в современной России себе такого позволить не может — да боюсь, что и в мире тоже: там все-таки принято предъявлять к себе некоторые требования. Пелевин же своим новым романом поднес к лицу нынешней России прекрасное зеркало — столь гладкое, что оно, кажется, даже не замутнено дыханием.

Как и предупреждали издатели, каждый сам решит, о чем этот роман: его содержание и смысл зависят только от читателя. Я по крайней мере решил, что это роман об оптимальном способе существования современного писателя.

Лучшее, что он может, — это продать нулевой во всех отношениях текст за ненулевую сумму и тем сохранить себя до лучших времен. Когда они наступят — не сомневайтесь, Пелевин напишет прекрасную прозу.

Впрочем, они могут и не наступить, и тогда «Смотритель» — прекрасный эпилог двух веков русской культуры, постепенный ее переход в никуда. Следующий роман, если доживем, будет в трех томах и без букв вообще.

Источник: https://www.novayagazeta.ru/arts/69992.html

Пелевин Виктор

Виктор Пелевин, русский прозаик, родился 22 ноября 1962 года в Москве.

 В 1979 году он оканчивает  московскую английскую среднюю специализированную школу № 31 (ныне гимназия имени Капцовых № 1520). Данная школа располагалась в самом центре столицы, на ул.

Станиславского (сейчас переулок Леонтьевский), почиталась престижной, и тут же преподавателем иностранного языка и завучем работала мама Виктора — Зинаида Ефремова. Его папа, Олег Анатольевич, также был преподавателем, но в МГТУ им. Баумана, на военной кафедре.

После окончания в 1985 году Московского энергетического института, и службы в Военно-Воздушном подразделении Пелевин пытался учиться в Литинституте, но его отчислили. После этого он становится работником издательства «Наука и религия», где готовит материалы, касающиеся восточного мистицизма.

Первым его опубликованным произведением считается сказка, изданная в 1989 году – «Колдун Игнат и люди».

Первые публикации его рассказов появились в научно-популярных журналах, в фантастических разделах и в сборниках.

Пелевин использовал в своих произведениях кое-какие приемы, характерные для фантастического жанра, но, в основном его творчество не умещается в какие-то жанровые границы: его проза многослойна, причем самой значительной в ней является мистическая эзотерическая составляющая.

Тематика рассказов В. Пелевина разнообразна: писатель реанимирует в них многие мифологические сюжеты на материале отечественной жизни.

Для восприятия его творчества важным оказалось то, что произведения проникнуты, как сказали бы в Советском Союзе, «антикоммунистическим пафосом».

Заурядные явления советской и постсоветской действительности получают оригинальную интерпретацию и представляются манифестацией мощных и злобных магических ритуалов (особенно следует отметить эссе «Зомбификация», 1994)

Описание жизни сознания восходит у писателя ко многим мотивам западноевропейской трансцендентальной философии, буддизма (роман «Чапаев и Пустота» (1996)) и мистического учения Карлоса Кастанеды (повесть «Желтая стрела» (1993)).

Первая крупная публикация — «Омон Ра» (1992) — сразу же сделала имя В. Пелевина одним из ключевых в современной российской словесности. За нее он получил несколько премий.

Роман «Чапаев и Пустота» — сразу после публикации многие критики назвали лучшим романом года. Для прозы Пелевина характерно отсутствие обращения автора к читателю через произведение, в каком бы то ни было традиционном виде, посредством содержания или художественной формы.

Автор ничего не «хочет сказать», и все смыслы, которые читатель находит, он вычитывает из текста самостоятельно. Произведения Виктора Пелевина изданы в переводах в США, Англии, Франции.

«Виктоpа Пелевина называют самым известным и самым загадочным писателем «поколения тpидцатилетних».

Cам автоp склонен согласиться с этим yтвеpждением. Реальность в его произведениях тесно переплетена с фантасмагорией, времена смешаны, стиль до предела динамичен, смысловая нагрузка при максимальной интеллектуальной насыщенности отнюдь не подавляет читателя.

Его пpоза — yдачное сочетание казалось бы несоединимых качеств: массовости и элитаpности, остpой совpеменности и погpyженности в pеалии пpошлого, всегда yвиденного под весьма эксцентpичным yглом зpения, а также нигде yже не оспаpиваемой способности заглядывать в бyдyщее.

Видимо, всё это и является составляющим невеpоятного yспеха его пpоизведений.

В конце 2009 года по результатам опроса на сайте OpenSpace.ru был признан самым влиятельным интеллектуалом России.

Пелевин не является публичной персоной, что мифологизирует его образ.

Источник: http://fb2.net.ua/publ/p/pelevin_viktor/15-1-0-2

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector