Краткое содержание толстой три смерти точный пересказ сюжета за 5 минут

Три смерти (попытка литературно-художественного анализа)

Краткое содержание Толстой Три смерти точный пересказ сюжета за 5 минут Мне думается, что не каждый захочет дочитать этот текст до конца 🙂 И это понятно. Данная работа была проделана мной в связи с университетской необходимостью.

Вышло все же эссе, а не критика в ее чистом виде, за идеал можно взять критику Писарева на то же произведение, кому интересно – почитайте. Итак, Лев Николаевич Толстой, рассказ “Три смерти”.

О СМЕРТИ, ЖИЗНИ И ДЕРЕВЕ

Как ни крути, а вершиной жизни человеческой была и остается смерть. Логика смерти движет нами от самого рождения, определяет многие наши качества. Знаки смерти видны на всем, к чему прикасаются наши руки. Любой предмет имеет свое начало и свой конец. Даже в малом.

Смерть готовит нас для себя с самого детства, проступая в изношенных наших игрушках, в оторванных конечностях плюшевых медведей, в зачитанных, пахнущих едкой пылью любимых книгах, в выгоревших фотографиях наших родных и близких. С самого начала жизни мы учимся понимать ее, ту, без которой невозможно наше существование.

Но понимаем и принимаем ли мы ее до конца? Именно этот вопрос можно задать себе после прочтения рассказа Льва Николаевича Толстого «Три Смерти». Толстой в этом небольшом рассказе, используя преимущественно лишь описательные методы, рисует читателю прозрачную в своих штрихах историю.

Рассказ подобен акварели, краски которой не имеют насыщенности, но тем и хороши для смотрящего, ведь так можно заглянуть за плоскость рисунка. В рассказе мы не найдем подробных описаний страданий смертельно больных героев, не проследим за эмоциями автора и не прочтем его поучения – все скрывается в подтексте.

Первая умирающая – жена богатого мужа, женщина определенного сословия и положения, отрицающая в себе скорую смерть, живет одной лишь целью – доехать до Италии, где ей непременно по ее разумению будет лучше.

Окруженная прислугой, лекарем и мужем она не может не знать, что сок древа ее жизни сочится уже последними каплями, но эти последние капли все еще хранят вкус самой жизни, заставляют ее лихорадочно желать путешествия. Но путешествие это больше похоже на бег от себя, бег от самой жизни.

Все кажется ей вокруг ненастоящим: и сочувствие мужа, и заботы врача. Больная видит себя отраженной в глазах людей здоровых, и отражение это страшно мучает ее. – Аксюша, а Аксюша! – визжала смотрительская дочь, накинув на голову кацавейку и топчась на грязном заднем крыльце.

– Пойдем ширкинскую барыню посмотрим; говорят, от грудной болезни за границу везут. Я никогда еще не видала, какие в чахотке бывают…

– Мм-а-тушки! – сказала смотрительская дочь, быстро оборачивая голову. Какая была красавица чудная, нынче что стало? Страшно даже.

Видела, видела, Аксюша?…

Больная бранит прислугу за неуклюжесть, то отсылает, то снова привлекает к себе. С одной стороны, ей очень хочется от других проявлений к ней, как к человеку не безнадежному, а с другой, именно в проявлениях сочувствия она и видит свою собственную немощность.

Именно поэтому внутренне героиня начинает бессознательно отрицать все проявления по-настоящему живого в других. – Что, как ты, мой друг? – сказал муж, подходя к карете и прожевывая кусок.

…”Все один и тот же вопрос, – подумала больная, – а сам ест!  

Смерть женщины свершается, но чувство неудовлетворенности, с которым проводит она свои последние дни, не отпускает даже ее холодный труп.

Не случайно приводятся в рассказе короткие слова из пластыря, очень точно показывающие смысл христианского осмысления смерти: “Сокроешь лицо твое – смущаются, – гласил псалтырь, – возьмешь от них дух – умирают и в прах свой возвращаются. Пошлешь дух твой – созидаются и обновляют лицо земли. Да будет господу слава вовеки”.

И далее: – Лицо усопшей было строго, спокойно и величаво. Ни в чистом холодном лбе, ни в твердо сложенных устах ничто не двигалось. Она вся была внимание. Но понимала ли она хоть теперь великие слова эти?

Второй герой рассказа идущий к смерти – ямщик, умирающий на той самой станции, где ждут перезаклада лошадей для дальнейшего пути знакомая уже нам умирающая женщина со своим окружением. Ямщик – человек дороги, оказавшийся больным на далекой от дома станции, окруженный чужими людьми, нашедший приют в углу на печи общего дома скорее всего из милости.

Единственное что есть ценного у этого человека- новые сапоги, которые, как ни странно и связывают его до последнего с миром живых людей. Знание ямщика о собственной смерти спокойное, смерть не пугает его, лишь огорчает, что не торопится, задерживает, и тем самым, заставляет мешать приютившим его людям, занимать собой нужное другим место.

Как нельзя ярче характеризует старого ямщика и момент, связанный в рассказе с просьбой молодого ямщика отдать ему то, что и есть ценного у больного – его новые сапоги. – Уж где надобны, – неожиданно сердито на всю избу затрещала кухарка, второй месяц с печи не слезает. Вишь, надрывается, даже у самой внутренность болит, как слышишь только.

Где ему сапоги надобны? В новых сапогах хоронить не станут. А уж давно пора, прости господи согрешенье. Вишь, надрывается.

Все мы знаем, что такое «сапоги мертвеца». Это очень сильный образ и смерти и продолжения жизни. Сапоги – то, что непосредственно связывает человека с землей – заботливо сшитые из кожи, подбитые искусными подковками, сапоги топчат землю, носят своего хозяина. А как пора помирать, так и сапоги скидывай, послужат теперь и другому.

Ямщик даже рад, сослужить пользу, пусть и совсем незнакомому человеку. Может, добрым словом помянут, да камень на могилу поставят, о котором и есть единственная просьба ямщика. Более никаких желаний, даже стонать он пытался тише, чтоб не потревожить спящих рабочих людей. Отдал сапоги и умер. Два героя. Две противоположности.

И контрастной подложкой для этих героев в рассказе служит описание обыденной жизни станции, простых хлопот крестьян, ежедневного привычного существования. «Человек закован в свое одиночество и приговорен к смерти» – сказал тот же Лев Толстой.

В рассказе «Три смерти» как нельзя более четко проступает это одиночество, пропасть между людьми, живущими рядом, но не могущими понять чувства другого как свои. Отчужденность эта лишь увеличивается, если между людьми вдруг нависает тень смерти.

Человек, всю свою жизнь глядящий на проявления смерти, идущий к ней каждую свою секунду оказывается совершенно не готов увидать отражение смерти в других людях.

Вы никогда не задумывались, отчего мы, люди, можем оплакивать смерть собаки, грустить над сюжетами о совершенно чужих нам человеческих существах и при этом настолько равнодушно относиться к самым близким для нас? В рассказе Толстого муж больной женщины показан, как человек заботливый, но уже смирившийся со скорой смертью своей жены.

В отношении его чувствуется некоторая усталость, его утомляют капризы, внутренне он уже ждет скорейшей развязки. – Да скажите, что же я мог сделать? – возразил муж. – Ведь я употребил все, чтобы удержать ее; я говорил и о средствах, и о детях, которых мы должны оставить, и о моих делах, – она ничего слышать не хочет. Она делает планы о жизни за границей, как бы здоровая. А сказать ей о ее положении – ведь это значило бы убить ее.

Не это ли проявление страха перед лицом смерти истинной, отраженной в том, кто для нас ближе всего, кто возможно есть наше второе я?

В случае с ямщиком, страх прикосновения к настоящей смерти выразился в невыполненном обещании нового обладателя сапог купить для старика надгробный камень.

Это обещание, словно тянет героя по имени Серега заглянуть в этот омут, глядеть в который страшно до жути. Он отговаривается то нехваткой времени, то отсутствием оказии в город. Мертвый старик даже снится ему во сне, как напоминание о том, что и Серега однажды скинет свои сапоги для другого ходока.

– А грех тебе будет, Серега, – говорила раз кухарка на станции, – коли ты Хведору камня не купишь. То говорил: зима, зима, а нынче что ж слова не держишь? Ведь при мне было. Он уж приходил к тебе раз просить: не купишь, еще раз придет, душить станет.

Может поэтому, внимая сокровенному страху, герой не покупает того самого камня, а идет в лес, что бы подобрать подходящее дерево для креста. Дерево-то, оно живое.

К слову сказать, это непонимание смерти, которое удалось проследить нам в рассказе, не стало полным пониманием и для самого Толстого.

Известно, что в 1860 году от чахотки, той самой болезни, что описана им в «Трех смертях» всего за год до этого, умер его родной и любимый брат Николай.

Толстой тяжело переживал эту потерю: «К чему все, – писал он, – к чему все, когда завтра начнутся муки смерти со всей мерзостью лжи, самообмана и кончатся ничтожеством, нулем!»

К смерти нельзя подготовиться. Даже тысячу раз увидев и описав ее, разобрав все ее механизмы человек остается беззащитным и слабым перед ее мифической неизведанностью.

«Кажется, что смерти страшно, а вспомнишь, подумаешь о жизни, то умирающей жизни страшно»

– писал Лев Николаевич в своих дневниках.

Интересен тот факт, что отношение Толстого к религии и церкви было достаточно противоречивым. Может, именно от того и пошло обращение автора к теме смерти, разглядыванию оной во всех ее проявлениях? Один из главных постулатов православной церкви – отрицание факта смерти. В ее понимании смерть попирается самой же смертью для последующей жизни и воскрешения.

Иного не дано. И воцерковленный человек хорошо чувствует такие моменты, относясь к этому факту не как к будущей смерти, а как к будущей жизни. Последняя смерть в рассказе принадлежит дереву. Нужно сказать, что эпилог, в котором герой, обещавший надгробие ямщику, но вместо того решивший срубить дерево для креста, не был принят читающим обществом при жизни Толстого.

Многие просто не поняли его, а те кто понял – не одобряли. Первым, кто прочел часть рассказа о дереве и был старший брат Толстого Николай. И Николай посоветовал писателю дерево оставить. Так что же скрыто в этой части? Сцена рубки дерева описана довольно реалистично и просто.

Нам не показан момент выбора подходящего дерева, в читателе не рождаются мысли о сочувствии к дереву. Никаких противоречивых чувств. Никому не придет в голову жалеть дерево. Ведь иначе для чего оно еще нужно, если не для пользы какого-то дела? Определенно, роль дровосека для дерева все равно что роль самой судьбы. Дерево не ждет смерти. Ни о чем не спрашивает.

Дерево никогда не умирает, лишь преобразуется в тепло печи, на которой греется доживающей свой век старик, в колыбель для народившегося малыша, в гроб, который тоже в своем роде станет колыбелью для новой жизни, в крест, венчающий саму жизнь и в символ, попирающий смерть.

И так будет всегда.

Сапоги достанутся тем, кто за нами, сотрутся в мелкие пылинки дорог, память поблекнет и со временем исчезнет, как надписи на любом надгробии, а тело изойдет соками, возвращаясь к новой жизни.

Источник: https://tzepilova.livejournal.com/12070.html

“Три смерти” Толстого в кратком содержании

Однажды осенью по большой дороге ехали два экипажа. В передней карете сидели две женщины. Одна была госпожа, худая и бледная. Другая горничная, румяная и полная.

Сложив руки на коленях и закрыв глаза, госпожа слабо покачивалась на подушках и покашливала.

На ней был белый ночной чепчик, прямой пробор разделял русые, чрезвычайно плоские напомаженные волосы, и было что-то сухое и мертвенное в белизне этого пробора.

Вялая, желтоватая кожа обтягивала тонкие и красивые очертания лица и краснелась на щеках и скулах. Лицо госпожи выражало усталость, раздраженье и привычное страданье.

В карете было душно. Больная медленно открыла глаза. Блестящими темными глазами она жадно следила за движениями горничной. Госпожа уперлась руками в сиденье, чтобы подсесть выше, но силы отказали ей. И все лицо ее исказилось выражением бессильной, злой иронии. Горничная, глядя на нее, кусала красную губу. Тяжелый вздох поднялся из груди больной и превратился в кашель.

Карета и коляска въехали в деревню, больная, глядя на деревенскую церковь, стала креститься. Они остановились у станции. Из коляски вышли муж больной женщины и доктор, подошли к карете и участливо осведомились:

Как вы себя чувствуете?

Коли мне плохо, это не резон, чтобы вам не завтракать, больная “Никому до меня дела нет”, прибавила она про себя, как только доктор рысью взбежал на ступени станции.

Я

говорил: она не только до Италии, до Москвы может не доехать, сказал доктор.

А что делать? возразил муж. Она делает планы о жизни за границей, как здоровая. Рассказать ей все убить ее.
Да она уже убита, тут духовник нужен.

Аксюша! визжала смотрительская дочь, пойдем барыню посмотрим, что от грудной болезни за границу везут. Я еще не видала, какие в чахотке бывают.

“Видно, страшна стала, думала больная. Только бы поскорей за границу, там я скоро поправлюсь”.

Не вернуться ли нам? сказал муж, подходя к карете и прожевывая кусок.

А что дома? Умереть дома? вспылила больная. Но слово “умереть” испугало ее, она умоляюще и вопросительно посмотрела на мужа, он молча опустил глаза. Больная разрыдалась.

Нет, я поеду. Она долго и горячо молилась, но в груди так же было больно и тесно, в небе, в полях было так же серо и пасмурно, и та же осенняя мгла сыпалась на ямщиков, которые, переговариваясь сильными, веселыми голосами, закладывали карету

Карету заложили, но ямщик мешкал. Он зашел в душную, темную ямскую избу. Несколько ямщиков было в горнице, кухарка возилась у печи, на печи лежал больной.

Хочу сапог попросить, свои избил, сказал парень. Дядя Хведор? спросил он, подходя к печи.

Чаво? послышался слабый голос, и рыжее худое лицо нагнулось с печи.

Тебе сапог новых не надо теперь, переминаясь, сказал парень. Отдай мне.

Впалые, тусклые глаза Федора с трудом поднялись на парня, в груди его что-то стало переливаться и бурчать; он перегнулся и стал давиться кашлем.

Где уж, неожиданно сердито и громко затрещала кухарка, второй месяц с печи не слезает. В новых сапогах хоронить не станут. А уж давно пора, занял весь угол!

Ты сапоги возьми, Серега, сказал больной, подавив кашель. Только, слышь, камень купи, как помру, хрипя, прибавил он.
Спасибо, дядя, а камень, ей-ей, куплю.

Серега живо скинул свои прорванные сапоги и швырнул под лавку. Новые сапоги дяди Федора пришлись как раз впору.

В избе до вечера больного было не слышно. Перед ночью кухарка влезла на печь.

Ты на меня не серчай, Настасья, сказал ей больной, скоро опростаю угол-то твой.

Ладно, что ж, ничаво, пробормотала Настасья.

Ночью в избе слабо светил ночник, все спали, только больной слабо кряхтел, кашлял и ворочался. К утру он затих.

Чудной сон видела, говорила кухарка наутро. Будто дядя Хведор с печи слез и пошел дрова рубить. Что ж, говорю, ты ведь болен был. Нет, говорит, я здоров, да как топором замахнется. Уж не помер ли? Дядя Хведор!

Родных у больного не было он был дальний, потому на другой день его и похоронили. Настасья несколько дней рассказывала про сон, и про то, что первая хватилась дяди Федора.

Пришла весна, радостно было и на небе, и на земле, и в сердце человека. В большом барском доме на одной из главных улиц была та самая больная, которая спешила за границу.

У дверей ее комнаты стоял муж и пожилая женщина. На диване сидел священник. В углу горько плакала ее мать. Муж в большом волнении и растерянности просил кузину уговорить больную исповедаться.

Священник посмотрел на него, поднял брови к небу и вздохнул.

Я вам доложу, в моем приходе был больной, много хуже Марьи Дмитриевны, сказал священник, и что же, простой мещанин травами вылечил в короткое время.

Нет, уже ей не жить, проговорила старушка, и чувства оставили ее. Муж больной закрыл лицо руками и выбежал из комнаты.

В коридоре он встретил шестилетнего мальчика, бегавшего в догонялки с девочкой. На вопрос няни ответил, что больная не хочет видеть детей, что это ее расстроит. Мальчик остановился на минуту, пристально посмотрел на отца и с веселым криком побежал дальше.

А в другой комнате кузина искусным разговором старалась подготовить больную к смерти. Доктор у окна мешал питье. Больная, вся обложенная подушками, сидела на постели.

Ежели бы муж раньше послушал меня, я бы была в Италии и была бы здорова. Сколько я выстрадала. Я старалась терпеливо сносить свои страданья

Кузина вышла и мигнула батюшке. Через пять минут он вышел из комнаты больной, а кузина и муж зашли. Больная тихо плакала, глядя на образ.

Как мне теперь хорошо стало, говорила больная, и легкая улыбка играла на ее тонких губах. Не правда ли бог милостив и всемогущ? И она снова с жадной мольбой смотрела полными слез глазами на образ.

Потом сказала, будто вспомнив что-то:

Сколько раз я говорила, что эти доктора ничего не знают, есть простые лекарки, они вылечивают

Доктор подошел и взял ее за руку пульс бился все слабее. Доктор мигнул мужу, больная заметила и испуганно оглянулась. Кузина отвернулась и заплакала.

В тот же вечер больная лежала в гробу в зале, в котором сидел один дьячок и читал псалмы. Яркий свет падал на бледный лоб усопшей, на ее восковые руки. Дьячок, не понимая своих слов, мерно читал, изредка из дальней комнаты долетали детские голоса и топот.

Лицо усопшей было строго, спокойно, величаво и неподвижно. Она вся была внимание. Но понимала ли она хоть теперь великие слова эти?

Через месяц над могилой усопшей воздвиглась каменная часовня. Над могилой ямщика все еще не было камня

Ты бы хошь крест поставил, пеняли Сереге. Сапоги-то носишь. Возьми топор да в рощу пораньше сходи, вот и вытешешь крест.

Ранним утром Серега взял топор и пошел в рощу. Ничто не нарушало тишину леса. Вдруг странный, чуждый природе звук разнесся на опушке. Одна из макушек затрепетала, затем дерево вздрогнуло всем телом, погнулось и быстро выпрямилось. На мгновенье все затихло, но снова погнулось дерево, снова послышался треск в его стволе, и, ломая сучья и спустив ветви, оно рухнулось на сырую землю.

Первые лучи солнца пробились сквозь тучу и пробежали по земле. Птицы голосили, щебетали что-то счастливое; листья радостно и спокойно шептались в вершинах, и ветви живых дерев медленно, величаво зашевелились над мертвым, поникшим деревом

Источник: http://home-task.com/tri-smerti-tolstogo-v-kratkom-soderzhanii/

Краткое содержание книги Три смерти (изложение произведения), автор Лев Николаевич Толстой

Однажды осенью по большой дороге ехали два экипажа. В передней карете сидели две женщины. Одна была госпожа, худая и бледная. Другая — горничная, румяная и полная.

Сложив руки на коленях и закрыв глаза, госпожа слабо покачивалась на подушках и покашливала.

На ней был белый ночной чепчик, прямой пробор разделял русые, чрезвычайно плоские напомаженные волосы, и было что-то сухое и мертвенное в белизне этого пробора.

Вялая, желтоватая кожа обтягивала тонкие и красивые очертания лица и краснелась на щеках и скулах. Лицо госпожи выражало усталость, раздраженье и привычное страданье.

В карете было душно. Больная медленно открыла глаза. Блестящими темными глазами она жадно следила за движениями горничной. Госпожа уперлась руками в сиденье, чтобы подсесть выше, но силы отказали ей. И все лицо ее исказилось выражением бессильной, злой иронии. Горничная, глядя на нее, кусала красную губу. Тяжелый вздох поднялся из груди больной и превратился в кашель.

Карета и коляска въехали в деревню, больная, глядя на деревенскую церковь, стала креститься. Они остановились у станции. Из коляски вышли муж больной женщины и доктор, подошли к карете и участливо осведомились:

— Как вы себя чувствуете?

— Коли мне плохо, это не резон, чтобы вам не завтракать, — больная — «Никому до меня дела нет», — прибавила она про себя, как только доктор рысью взбежал на ступени станции.

— Я говорил: она не только до Италии, до Москвы может не доехать, — сказал доктор.

— А что делать? — возразил муж. — Она делает планы о жизни за границей, как здоровая. Рассказать ей все — убить ее.
— Да она уже убита, тут духовник нужен.

— Аксюша! — визжала смотрительская дочь, — пойдем барыню посмотрим, что от грудной болезни за границу везут. Я еще не видала, какие в чахотке бывают.

«Видно, страшна стала, — думала больная. — Только бы поскорей за границу, там я скоро поправлюсь».

— Не вернуться ли нам? — сказал муж, подходя к карете и прожевывая кусок.

— А что дома?… Умереть дома? — вспылила больная. Но слово «умереть» испугало ее, она умоляюще и вопросительно посмотрела на мужа, он молча опустил глаза. Больная разрыдалась.

— Нет, я поеду. — Она долго и горячо молилась, но в груди так же было больно и тесно, в небе, в полях было так же серо и пасмурно, и та же осенняя мгла сыпалась на ямщиков, которые, переговариваясь сильными, веселыми голосами, закладывали карету…

Карету заложили, но ямщик мешкал. Он зашел в душную, темную ямскую избу. Несколько ямщиков было в горнице, кухарка возилась у печи, на печи лежал больной.

— Хочу сапог попросить, свои избил, — сказал парень. — Дядя Хведор? — спросил он, подходя к печи.

— Чаво? — послышался слабый голос, и рыжее худое лицо нагнулось с печи.

— Тебе сапог новых не надо теперь, — переминаясь, сказал парень. — Отдай мне.

Впалые, тусклые глаза Федора с трудом поднялись на парня, в груди его что-то стало переливаться и бурчать; он перегнулся и стал давиться кашлем.

— Где уж, — неожиданно сердито и громко затрещала кухарка, — второй месяц с печи не слезает. В новых сапогах хоронить не станут. А уж давно пора, занял весь угол!

— Ты сапоги возьми, Серега, — сказал больной, подавив кашель. — Только, слышь, камень купи, как помру, — хрипя, прибавил он.
— Спасибо, дядя, а камень, ей-ей, куплю.

Серега живо скинул свои прорванные сапоги и швырнул под лавку. Новые сапоги дяди Федора пришлись как раз впору.

В избе до вечера больного было не слышно. Перед ночью кухарка влезла на печь.

— Ты на меня не серчай, Настасья, — сказал ей больной, — скоро опростаю угол-то твой.

— Ладно, что ж, ничаво, — пробормотала Настасья.

Ночью в избе слабо светил ночник, все спали, только больной слабо кряхтел, кашлял и ворочался. К утру он затих.

— Чудной сон видела, — говорила кухарка наутро. — Будто дядя Хведор с печи слез и пошел дрова рубить. Что ж, говорю, ты ведь болен был. Нет, говорит, я здоров, да как топором замахнется. Уж не помер ли? Дядя Хведор!

Родных у больного не было — он был дальний, потому на другой день его и похоронили. Настасья несколько дней рассказывала про сон, и про то, что первая хватилась дяди Федора.

* * *

Пришла весна, радостно было и на небе, и на земле, и в сердце человека. В большом барском доме на одной из главных улиц была та самая больная, которая спешила за границу.

У дверей ее комнаты стоял муж и пожилая женщина. На диване сидел священник. В углу горько плакала ее мать. Муж в большом волнении и растерянности просил кузину уговорить больную исповедаться.

Священник посмотрел на него, поднял брови к небу и вздохнул.

— Я вам доложу, в моем приходе был больной, много хуже Марьи Дмитриевны, — сказал священник, — и что же, простой мещанин травами вылечил в короткое время.

— Нет, уже ей не жить, — проговорила старушка, и чувства оставили ее. Муж больной закрыл лицо руками и выбежал из комнаты.

В коридоре он встретил шестилетнего мальчика, бегавшего в догонялки с девочкой. На вопрос няни ответил, что больная не хочет видеть детей, что это ее расстроит. Мальчик остановился на минуту, пристально посмотрел на отца и с веселым криком побежал дальше.

А в другой комнате кузина искусным разговором старалась подготовить больную к смерти. Доктор у окна мешал питье. Больная, вся обложенная подушками, сидела на постели.

— Ежели бы муж раньше послушал меня, я бы была в Италии и была бы здорова. Сколько я выстрадала. Я старалась терпеливо сносить свои страданья…

Кузина вышла и мигнула батюшке. Через пять минут он вышел из комнаты больной, а кузина и муж зашли. Больная тихо плакала, глядя на образ.

— Как мне теперь хорошо стало, — говорила больная, и легкая улыбка играла на ее тонких губах. — Не правда ли бог милостив и всемогущ? — И она снова с жадной мольбой смотрела полными слез глазами на образ.

Потом сказала, будто вспомнив что-то:

— Сколько раз я говорила, что эти доктора ничего не знают, есть простые лекарки, они вылечивают…

Доктор подошел и взял ее за руку — пульс бился все слабее. Доктор мигнул мужу, больная заметила и испуганно оглянулась. Кузина отвернулась и заплакала.

В тот же вечер больная лежала в гробу в зале, в котором сидел один дьячок и читал псалмы. Яркий свет падал на бледный лоб усопшей, на ее восковые руки. Дьячок, не понимая своих слов, мерно читал, изредка из дальней комнаты долетали детские голоса и топот.

Лицо усопшей было строго, спокойно, величаво и неподвижно. Она вся была внимание. Но понимала ли она хоть теперь великие слова эти?

* * *

Через месяц над могилой усопшей воздвиглась каменная часовня. Над могилой ямщика все еще не было камня…

— Ты бы хошь крест поставил, — пеняли Сереге. — Сапоги-то носишь. Возьми топор да в рощу пораньше сходи, вот и вытешешь крест.

Ранним утром Серега взял топор и пошел в рощу. Ничто не нарушало тишину леса. Вдруг странный, чуждый природе звук разнесся на опушке. Одна из макушек затрепетала, затем дерево вздрогнуло всем телом, погнулось и быстро выпрямилось. На мгновенье все затихло, но снова погнулось дерево, снова послышался треск в его стволе, и, ломая сучья и спустив ветви, оно рухнулось на сырую землю.

Первые лучи солнца пробились сквозь тучу и пробежали по земле. Птицы голосили, щебетали что-то счастливое; листья радостно и спокойно шептались в вершинах, и ветви живых дерев медленно, величаво зашевелились над мертвым, поникшим деревом…

Источник: http://pereskaz.com/kratkoe/tri-smerti

Краткое содержание Три смерти – краткие содержания произведений по главам

Три смерти Л. Н. Толстой

Три смерти

Однажды осенью по большой дороге ехали два экипажа. В передней карете сидели две женщины. Одна была госпожа, худая и бледная. Другая — горничная, румяная и полная. Сложив руки на коленях и закрыв глаза, госпожа слабо покачивалась на подушках и покашливала.

На ней был белый ночной чепчик, прямой пробор разделял русые, чрезвычайно плоские напомаженные волосы, и было что-то сухое и мертвенное в белизне этого пробора. Вялая, желтоватая кожа обтягивала тонкие и красивые очертания лица и краснелась на щеках и скулах. Лицо госпожи выражало усталость, раздраженье и привычное страданье. В карете было душно.

Больная медленно открыла глаза. Блестящими темными глазами она жадно следила за движениями горничной. Госпожа уперлась руками в сиденье, чтобы подсесть выше, но силы отказали ей. И все лицо ее исказилось выражением бессильной, злой иронии. Горничная, глядя на нее, кусала красную губу. Тяжелый вздох поднялся из груди больной и превратился в кашель.

Карета и коляска въехали в деревню, больная, глядя на деревенскую церковь, стала креститься. Они остановились у станции.

Из коляски вышли муж больной женщины и доктор, подошли к карете и участливо осведомились: — Как вы себя чувствуете? — Коли мне плохо, это не резон, чтобы вам не завтракать, — больная — «Никому до меня дела нет», — прибавила она про себя, как только доктор рысью взбежал на ступени станции. — Я говорил: она не только до Италии, до Москвы может не доехать, — сказал доктор.

— А что делать? — возразил муж. — Она делает планы о жизни за границей, как здоровая. Рассказать ей все — убить ее. — Да она уже убита, тут духовник нужен. — Аксюша! — визжала смотрительская дочь, — пойдем барыню посмотрим, что от грудной болезни за границу везут. Я еще не видала, какие в чахотке бывают. «Видно, страшна стала, — думала больная.

— Только бы поскорей за границу, там я скоро поправлюсь». — Не вернуться ли нам? — сказал муж, подходя к карете и прожевывая кусок. — А что дома?… Умереть дома? — вспылила больная. Но слово «умереть» испугало ее, она умоляюще и вопросительно посмотрела на мужа, он молча опустил глаза. Больная разрыдалась. — Нет, я поеду.

— Она долго и горячо молилась, но в груди так же было больно и тесно, в небе, в полях было так же серо и пасмурно, и та же осенняя мгла сыпалась на ямщиков, которые, переговариваясь сильными, веселыми голосами, закладывали карету… Карету заложили, но ямщик мешкал. Он зашел в душную, темную ямскую избу.

Несколько ямщиков было в горнице, кухарка возилась у печи, на печи лежал больной. — Хочу сапог попросить, свои избил, — сказал парень. — Дядя Хведор? — спросил он, подходя к печи. — Чаво? — послышался слабый голос, и рыжее худое лицо нагнулось с печи. — Тебе сапог новых не надо теперь, — переминаясь, сказал парень. — Отдай мне.

Впалые, тусклые глаза Федора с трудом поднялись на парня, в груди его что-то стало переливаться и бурчать; он перегнулся и стал давиться кашлем. — Где уж, — неожиданно сердито и громко затрещала кухарка, — второй месяц с печи не слезает. В новых сапогах хоронить не станут. А уж давно пора, занял весь угол! — Ты сапоги возьми, Серега, — сказал больной, подавив кашель.

— Только, слышь, камень купи, как помру, — хрипя, прибавил он. — Спасибо, дядя, а камень, ей-ей, куплю. Серега живо скинул свои прорванные сапоги и швырнул под лавку. Новые сапоги дяди Федора пришлись как раз впору. В избе до вечера больного было не слышно. Перед ночью кухарка влезла на печь.

— Ты на меня не серчай, Настасья, — сказал ей больной, — скоро опростаю угол-то твой. — Ладно, что ж, ничаво, — пробормотала Настасья. Ночью в избе слабо светил ночник, все спали, только больной слабо кряхтел, кашлял и ворочался. К утру он затих. — Чудной сон видела, — говорила кухарка наутро. — Будто дядя Хведор с печи слез и пошел дрова рубить.

Что ж, говорю, ты ведь болен был. Нет, говорит, я здоров, да как топором замахнется. Уж не помер ли? Дядя Хведор! Родных у больного не было — он был дальний, потому на другой день его и похоронили. Настасья несколько дней рассказывала про сон, и про то, что первая хватилась дяди Федора. * * * Пришла весна, радостно было и на небе, и на земле, и в сердце человека.

В большом барском доме на одной из главных улиц была та самая больная, которая спешила за границу. У дверей ее комнаты стоял муж и пожилая женщина. На диване сидел священник. В углу горько плакала ее мать. Муж в большом волнении и растерянности просил кузину уговорить больную исповедаться. Священник посмотрел на него, поднял брови к небу и вздохнул.

— Я вам доложу, в моем приходе был больной, много хуже Марьи Дмитриевны, — сказал священник, — и что же, простой мещанин травами вылечил в короткое время. — Нет, уже ей не жить, — проговорила старушка, и чувства оставили ее. Муж больной закрыл лицо руками и выбежал из комнаты. В коридоре он встретил шестилетнего мальчика, бегавшего в догонялки с девочкой.

На вопрос няни ответил, что больная не хочет видеть детей, что это ее расстроит. Мальчик остановился на минуту, пристально посмотрел на отца и с веселым криком побежал дальше. А в другой комнате кузина искусным разговором старалась подготовить больную к смерти. Доктор у окна мешал питье. Больная, вся обложенная подушками, сидела на постели. — Ежели бы муж раньше послушал меня, я бы была в Италии и была бы здорова. Сколько я выстрадала. Я старалась терпеливо сносить свои страданья… Кузина вышла и мигнула батюшке. Через пять минут он вышел из комнаты больной, а кузина и муж зашли. Больная тихо плакала, глядя на образ.

— Как мне теперь хорошо стало, — говорила больная, и легкая улыбка играла на ее тонких губах. — Не правда ли бог милостив и всемогущ? — И она снова с жадной мольбой смотрела полными слез глазами на образ.

Потом сказала, будто вспомнив что-то: — Сколько раз я говорила, что эти доктора ничего не знают, есть простые лекарки, они вылечивают… Доктор подошел и взял ее за руку — пульс бился все слабее. Доктор мигнул мужу, больная заметила и испуганно оглянулась.

Кузина отвернулась и заплакала.

В тот же вечер больная лежала в гробу в зале, в котором сидел один дьячок и читал псалмы. Яркий свет падал на бледный лоб усопшей, на ее восковые руки.

Дьячок, не понимая своих слов, мерно читал, изредка из дальней комнаты долетали детские голоса и топот.

Лицо усопшей было строго, спокойно, величаво и неподвижно. Она вся была внимание. Но понимала ли она хоть теперь великие слова эти? * * * Через месяц над могилой усопшей воздвиглась каменная часовня. Над могилой ямщика все еще не было камня… — Ты бы хошь крест поставил, — пеняли Сереге. — Сапоги-то носишь.

Возьми топор да в рощу пораньше сходи, вот и вытешешь крест. Ранним утром Серега взял топор и пошел в рощу. Ничто не нарушало тишину леса. Вдруг странный, чуждый природе звук разнесся на опушке. Одна из макушек затрепетала, затем дерево вздрогнуло всем телом, погнулось и быстро выпрямилось.

На мгновенье все затихло, но снова погнулось дерево, снова послышался треск в его стволе, и, ломая сучья и спустив ветви, оно рухнулось на сырую землю. Первые лучи солнца пробились сквозь тучу и пробежали по земле.

Птицы голосили, щебетали что-то счастливое; листья радостно и спокойно шептались в вершинах, и ветви живых дерев медленно, величаво зашевелились над мертвым, поникшим деревом…

trismerti

Источник: http://www.school-essays.info/kratkoe-soderzhanie-tri-smerti-kratkie-soderzhaniya-proizvedenij-po-glavam/

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector